Маурицио Джованни – Место каждого. Лето комиссара Ричарди (страница 62)

— А здесь, комиссар, тот же жуткий голод. Мы спали под телегой по очереди, потому что иначе крысы отъедали у детей носы и уши. Поверьте мне, я видел такие случаи. А когда не было крыс, появлялись люди еще бедней нас, которые хотели стащить наши бедные пожитки. А потом, однажды утром, я пришел на эту самую площадь попросить милости у Мадонны в здешней церкви и увидел синьору Кончетту, экономку. Она разговаривала с какой-то лавочницей и жаловалась, что ей никак не удается нанять привратника и служанку, а ей уже не под силу делать все самой.

Глаза Шарры заблестели при воспоминании о том, как он получил милость от Бога еще до того, как попросил о ней.

— Я каждый день благодарил за это Бога и благодарю сейчас. Я нашел себе место. Это было мое место. Мои дети могли расти под крышей и имели еду. Вы не представляете, как мы были голодны и что для нас значило есть два раза в день. Мои дети забыли про голод, младшая дочка вообще никогда его не знала. Но мы с женой — мы о нем не забыли, комиссар. Мы до сих пор просыпаемся по ночам от страха, если видим во сне голод, ночи под телегой и дождь, который залетает под нее со всех сторон, и слышим стук зубов. Мы видели смерть лицом к лицу, комиссар.

Смерть лицом к лицу. И он говорит это именно ему, подумал Ричарди. Герцогиня, которая умерла, смотрела ему в лицо. Кто знает, сколько лет она еще могла бы прожить.

— Я не могу вынести, чтобы мои дети были голодны или даже чтобы им не очень хотелось есть. Если мои дети просят у меня поесть, я им даю. Я отец, это мой долг. А они сейчас всегда голодные, всегда, комиссар, может быть, потому, что не имели ничего, когда были маленькие. С той минуты, как проснутся, и до вечера они все время едят. Они не жадные, они просто голодные.

Ричарди вспомнил, как двое детей Шарры ссорились из-за хлеба и сыра утром после смерти герцогини.

— Вы не можете знать, что лежит в кладовой этого дома. Никто не ест то, что в ней хранят, — кто идет в одно место, кто в другое, а герцог, бедняга, питается одними легкими супчиками да бульонами. А из их поместья привозят любую еду, какая есть на свете, целые горы пищи. И у них все это пропадает: еда портится, и ее выбрасывают. Сердце разрывается, когда видишь, что выбрасывают отсюда каждую неделю — мясо, макароны, фрукты. А на улицах дети умирают от голода. Это несправедливо, но это так: каждому свое место. А где место для каждого? Вы можете мне это сказать, комиссар?

— Рассказывай дальше, — сказал Ричарди. — Расскажи мне про тот вечер.

Теперь Шарра провел по лицу уже обеими дрожащими ладонями. Снова раздался гром, на этот раз ближе.

— Синьора Кончетта, когда уходит спать, закрывает цепочку у калитки на замок. Она сразу же засыпает, спит крепко и до утра не просыпается. Очень поздно, но всегда раньше двух часов ночи, уходила спать герцогиня. Она открывала замок ключами, потом закрывала его снова, клала ключи в ящик, где их на следующий день находила Кончетта, и уходила в свою комнату. Иногда она уходила туда… с каким-нибудь мужчиной. Но действия с ключами и замком и в этих случаях были такие же.

— И что потом?

— Около года назад я сказал себе: никто не обратит внимания, если в кладовой не хватит одного кусочка мяса. Все равно же его потом выбросят. Мой старший сын тогда был очень болен. Он побледнел, у него не хватало крови. И я сделал кольцо из свинца, в точности такое же, как кольца цепочки, и прикрепил его к цепочке, чтобы оно было в ней последним. По вечерам, до того, как герцогиня возвращалась, я разгибал его руками. Знаете, руки у меня сильные. Никто никогда не сказал бы, что они такие сильные.

«Может быть, теперь это сказала бы герцогиня, — подумал Ричарди. — Она же не сумела вырваться из твоих рук, когда ты ее душил».

— С тех пор я иногда брал оттуда что-нибудь из еды. Не всегда, комиссар, только изредка. Я заходил и брал немного масла, кусок мяса, хлеб. Или немного сыра. В тот вечер я как раз взял кусок сыра. Ребенку хотелось сыра, он сто раз говорил мне про это, и я пообещал принести. В общем, выхожу я из кладовой и вижу перед собой герцогиню с ключами в руке. Она посмотрела на меня и сказала: завтра уходите, вся семья, и больше ни ногой в этот особняк. Здесь вам больше не место. Вы понимаете, комиссар? Наше место. Я представил себе телегу, крыс, дождь. Я подумал о моей младшей дочке, которая никогда не видела улицу. И я сказал: «Синьора герцогиня, имейте жалость!» А она в ответ: «Если ты не уйдешь, я закричу». И я перестал что-нибудь соображать. Перед домом был праздник, там еще было полно народу. Это был бы стыд и огромный позор. И я накрыл ее лицо подушкой.

Ричарди молчал: он представлял себе то, что описал привратник.

— Вы с ней боролись. Герцогиня сопротивлялась.

Шарра смотрел перед собой невидящим взглядом: он заново переживал свое преступление.

— Как кошка. Она дралась как кошка: била меня ногами, царапала. Если бы на мне не было форменной куртки, она изорвала бы мне руки в клочья. Потом она перестала шевелиться, но еще дышала, по крайней мере мне так казалось. Я поднял ключи и положил их в ящик, а потом ушел. Дома я обнаружил, что по-прежнему держал в руке тот кусок сыра. Моя жена начала плакать и плачет до сих пор.

Ричарди удивленно покачал головой: невероятно, но настоящим виновником преступления оказался голод. Не сложная любовь с ее тысячей путей к преступлению через ярость, жажду обладания, ревность, а глупый слепой голод, тупо вопящий, что его надо утолить.

Во дворе уже было почти темно. На город опустился сырой вечер. В полумраке зазвучали чьи-то легкие шаги, и Ричарди увидел, что к скамье подходят, держась за руки, сын и дочь Шарры.

— Папа! Мама спрашивает: вы не подниметесь наверх? — спросил мальчик.

В голосе ребенка звучала тревога: его беспокоило присутствие здесь Ричарди. Что делает этот хмурый синьор у их отца?

— Да, — ответил Шарра. — Но сначала поднимитесь вы и скажите маме, что… я приду, как только смогу.

Дети неохотно ушли. Девочка перед тем, как повернуться спиной к Ричарди, сделала реверанс.

— Красивые, а, комиссар? Мои дети неплохи собой. И знаете, они мне помогают. Все мелкие работы делают они. И в школе они лучшие из всех. Кто знает, где их место. И кто знает, где будет их место теперь.

Раздался мощный удар грома, и поднялся ветер. Ричарди вздрогнул. «Голод, — подумал он. — И семья Капече. Двое детей остались без мамы с незнакомым отцом, которого будут должны прощать день за днем и никогда полностью не простят. И герцог, который умирает в своей постели. И Акилле и Этторе с их любовью без света. И София Капече в темноте своей палаты и во мраке безумия, в котором может провести всю оставшуюся жизнь. Скольких погубило злодеяние герцогини? И кто на самом деле ее убил? Возможно, хватило бы только выстрела Софии Капече. Возможно, было достаточно только ангела смерти».

Детям Капече было уже поздно помогать, но детям Шарры — нет. В душе Ричарди боролись совесть и жажда справедливости. Он послушался своего инстинкта и сказал:

— Твоей каторгой, Шарра, будут твои дети. Из-за тебя они должны плохо кончить, и ты тоже плохо кончишь. Я не прощаю тебя: это не моя обязанность. Но ты нужен своим детям, а они важней, чем правосудие.

Продолжая глядеть в землю, Шарра ответил:

— Это я не прощаю себя, комиссар. Здесь или на каторге, я себя все равно не прощу. Всю свою жизнь, каждую ночь, я буду видеть во сне герцогиню. Теперь я знаю, где мое место. Это сказали мне вы. Мое место возле моих детей.

Когда на землю упали первые капли дождя и Ричарди ушел, привратник еще продолжал сидеть на скамье и смотреть в землю.

48

Кости Розы еще накануне предупредили ее, что погода меняется. Это преимущество старости, так же как и мудрость, но Роза охотно обошлась бы без этого преимущества. Стоя перед раковиной и массируя болевший локоть, она, как обычно, думала о Ричарди.

Ее питомец пришел поздно, мокрый от первого дождя, и лицо у него было еще более печальное, чем обычно. За едой он не произнес ни слова, а на ее вопросы отвечал односложно. Господи, как трудно его понять, такого замкнутого!

Потом он ушел в спальню. Ополаскивая тарелки, Роза из окна кухни бросила взгляд на улицу. Дождь усиливался, в воздухе пахло осенью. «Времена года кончаются, а потом повторяются снова. Все они одинаковы, но каждое оставляет свой след», — подумала она. На другой стороне переулка окно гостиной семьи Коломбо было темным: сегодня вечером они не принимают гостей. Все идет так, как должно идти.

Для чего Ричарди нужна книга, которую он спрятал за отвалившейся плиткой под шкафом? Он выбрал этот тайник, чтобы Роза не нашла книгу. Но разумеется, она нашла ее в то же утро. Это место он проверял в первую очередь каждый день: из-за своей любви к порядку никогда не перепрятывал вещи из одного тайника в другой. Ей удалось прочесть только заголовок, потому что она умела читать только заглавные буквы. Роза вспомнила о чужеземке, про которую ей рассказывала парикмахерша со слов Энрики. Она не смогла бы объяснить, почему, но мысль об этой женщине вызывала у нее тревогу. Во-первых, такая женщина рядом должна была бы сделать Ричарди счастливым, а Роза видела, что он еще мрачней, чем обычно. А во-вторых, судя по описанию, это была совсем не такая женщина, какую она хотела бы видеть рядом со своим мальчиком.