Маурицио Джованни – Место каждого. Лето комиссара Ричарди (страница 57)
Шарра подметал двор, стараясь держаться в тени колонн. Привратник стоял к Ричарди спиной и потому не заметил его появления. Комиссару пришлось дотронуться до его плеча. От этого прикосновения Шарра смешно подпрыгнул, отчего у него свалилась с головы шляпа, и громко взвизгнул:
— Ой, Матерь Божия! А, это вы, комиссар. Так вы меня доведете до разрыва сердца. Но извините меня за рассеянность, извините.
— Это ты меня извини. Узнай, дома ли молодой синьор Этторе. Я хочу с ним поговорить.
Коротышка дышал тяжело и прижимал руку к груди. В другой руке он держал поднятую с земли шляпу, которую тщательно очистил от пыли, а потом снова надел.
— Если хочется где-то подмести, то здесь, во дворе, всегда есть пыль, — виновато пояснил он. — Молодой синьор говорит, что я должен поливать гортензии сейчас, сразу после полудня. Но кто же будет ходить туда-сюда с полным ведром в эту жару? И поэтому я поливаю их вечером, да, и надеюсь, что он этого не заметит. Он сейчас наверху, посреди своих растений, как обычно. Разрешите мне пойти с вами, так я смогу его предупредить.
— Сначала я хочу на минуту зайти в прихожую герцогини, — ответил Ричарди.
Вслед за привратником он поднялся по лестнице и, пройдя первый марш, остановился на площадке, ожидая, пока тот откроет дверь. Он заметил, что Шарра волнуется и чувствует себя неуютно. Но это не было чем-то новым для Ричарди: в его присутствии не по себе было многим — курьеру Понте, полицейским, иногда даже Майоне. «Я один такой, — подумал Ричарди. — Я с другой планеты — с Луны, с Марса или со звезд. Обречен жить в одиночестве и видеть, как другие сторонятся меня словно заразы».
Он шагнул внутрь комнаты. Теперь она была чистой, и все в ней стояло на своих местах, как будто ничего не произошло. Но что-то произошло, и об этом свидетельствовал призрак Адрианы, побледневший, но еще различимый. Этот призрак тихо говорил комиссару из того же угла, где тот увидел его впервые уже шесть дней назад.
Ричарди пристально смотрел на образ умершей. Руки он держал в карманах, воротник был расстегнут, узел галстука ослабил. Почему последней мыслью этой женщины было беспокойство из-за драгоценности, а не последнее обвинение или сожаление?
Он повернулся спиной к призраку, кивнул Шарре и вслед за ним поднялся по лестнице в комнаты Этторе. Сын герцога был на террасе. Он стоял, наклонившись над кустом желтых роз, спиной к вошедшим, и бережно, с величайшим вниманием, обрезал секатором ветки. Шарра со шляпой в руке дожидался возможности объявить о приходе Ричарди, но Этторе не подал виду, что заметил привратника. Через минуту сын герцога произнес:
— Прошу вас, комиссар, подойдите ближе. Вы знаете историю о желтых розах? А ты, Шарра, уходи.
Привратник с явным облегчением быстро покинул террасу. Было ясно, что ему не нравится быть в обществе комиссара и хозяйского сына. Ричарди продолжал стоять на пороге.
— Нет, этой истории я не знаю, — ответил он на вопрос Этторе. — А должен бы знать?
Этторе выпрямился, повернулся к своему гостю и провел рукой по потному лбу.
— Думаю, что нет, — ответил он. — Это арабское предание. Магомет стал подозревать, что его любимая жена, Айша, очень красивая женщина, была ему неверна. Тогда он спросил у ангела, как узнать правду: ангелы есть почти во всех религиях. И ангел посоветовал ему подарить Айше красные розы, а потом окунуть их в воду. Если цвет роз изменится, значит, жена изменила. Магомет принес Айше цветы и устроил так, что та уронила их в реку. И розы пожелтели. Желтый цвет — цвет ревности и обманутой любви.
Ричарди услышал в уме голос Софии Капече, которая утверждала, что она ангел смерти. Ревность настолько свела с ума эту женщину, что вызвала у нее желание наказать Адриану за то, что та предала ее мужа.
— И что стало с любимой женой? Кто-то выстрелил ей в лоб между глаз?
— Конечно нет! — засмеялся Этторе. — Ее только прогнали из дома. Вам не кажется, что ей повезло?
— А вот герцогине не посчастливилось так, как Айше. Ей выпала другая судьба.
Лицо Этторе стало суровым.
— Она была сукой, комиссар. Подлой и глупой сукой. Она делала то, что ей подсказывала ее больная утроба, и не считалась ни с чьими чувствами. Если вы ждете благодарности за то, что выяснили, кто ее убил, то получите эту благодарность не от меня. Более того, я полностью солидарен с женой ее любовника. Она сделала то, что должны были еще раньше сделать многие, поверьте мне.
— Ни вам, ни Софии Капече и никому другому не дано решать, имеет человек право жить или нет. Каким бы коварным ни был этот человек, — холодно ответил Ричарди.
— Но, как видите, кто-то взял на себя это право. — Молодой герцог пожал плечами и улыбнулся. — Я знаю о ваших… ночных прогулках и о вашем визите в один особняк недалеко от вашего дома. И об одном долгом разговоре.
Ричарди кивнул. Он не ожидал, что Этторе затронет эту тему и даже не задумывался о такой возможности: это не имело отношения к расследованию. Однако Этторе явно чувствовал сильное желание говорить об этом. И действительно, сын герцога продолжал изливать душу:
— Понимаете, комиссар, в каком-то смысле для меня облегчение, что я могу об этом говорить. Я понимаю Акилле. Я тоже иногда разрывался от желания все рассказать. Я думаю, это чувствуют все… влюбленные.
— Эти дела меня не касаются, Муссо, — сказал Ричарди. — Я должен был понять и объяснить себе кое-что, вот и всё. Остальное меня не интересует.
— Я знаю это, знаю. И благодарен вам за вашу чуткость. Но, поскольку вы теперь знаете, разрешите мне сказать:
если человек держит чувства в себе, они в конце концов загнивают и отравляют ему кровь. Понимаете, я всегда был таким. И никогда ничего никому не говорил. Я ходил в публичные дома с друзьями по университету, чтобы обо мне не говорили, чтобы не было намеков. А когда возвращался домой, меня много часов подряд рвало от омерзения. Моя мать подходила, гладила меня по голове и ничего не говорила. Я думаю, она знала: мать догадывается о таких вещах. Но она все равно нежно любила меня, а вот отец нет. Но может быть, он не любил бы меня в любом случае.
Ричарди ничего не сказал в ответ: говорить было нечего. В жарком воздухе дня, уже переходившего в вечер, жужжали насекомые. От запаха жасмина кружилась голова.
— Я боролся, поверьте мне, — снова заговорил Этторе. — Никогда ничего не происходило. Я влюблялся в коллег, в товарищей, но отворачивался от любви, убегал от нее, рвал отношения. И я ненавидел свое имя, этот дом, отца, который навязывал мне не мою природу. Меня удерживала здесь только мать, только ее нежность. А потом моя мать заболела.
— И в ваш дом вошла Адриана, — вставил Ричарди.
— Да, появилась эта сука и заняла место моей матери еще до ее смерти. Вы знали, комиссар, что она забралась в постель к моему отцу, когда моя мать была еще жива? Моя мать ужасно страдала от болей из-за опухоли, от которой умирала, а эти два грязных животных причинили ей еще и это страдание. Но судьба отплатила им за это: она убита и мертва, а он мучительно умирает день за днем.
У Ричарди холодок пробежал по коже: эта ненависть была намного ужасней, чем призраки мертвецов, погибших от руки убийцы.
— Но вы ее не убили. Это сделали не вы.
— Нет, у меня не хватило сил на такое. — Этторе покачал головой. — Я не создан для того, чтобы действовать. Я проклятый теоретик, который только пишет. Но я ее ненавидел, это точно, ненавидел. Каждую минуту я желал ей смерти. Почти сразу она попыталась меня соблазнить: это был ее способ приобретать союзников. Она ночью вошла ко мне в комнату полуголая вскоре после того, как умерла моя мать. Я стал ее прогонять, и тогда знаете, что она сделала? Засмеялась. Сперва удивилась, а потом засмеялась. Я знал, что для того, чтобы ее отвергнуть, нужно быть… таким, как я. Может быть, с ней ни разу не случалось такого. И с тех пор она не упускала ни одного случая, чтобы унизить меня или высмеять. Я даже говорил об этом отцу, но он ничего не замечал или делал вид, что не замечает. Именно с тех пор мы с ним не разговариваем.
— Расскажите мне о кольце, — ровным голосом попросил Ричарди.
Этторе вздрогнул, словно ему дали пощечину.
— Кольцо? — спросил он. — Откуда вы знаете про кольцо?
Выражение лица Ричарди не изменилось.
— При вскрытии, — ответил он, — была обнаружена царапина на среднем пальце левой руки. Она возникла после смерти, поскольку там нет гематомы. Очевидно, что кто-то снял с пальца кольцо, которое герцогиня носила на руке. Этим «кем-то» могли быть только вы. Вы один вернулись в дом после ее смерти.
Этторе, глядя перед собой невидящим взглядом, стал рассказывать, словно говорил сам с собой.
— Я люблю его. Я люблю его так, как никогда не любил, я даже не думал, что могу так любить. Мы скрывались, мы тысячу раз пытались расстаться. Я боролся; мы боролись. Но против любви не сражаются, комиссар, потому что тот, кто сражается с ней, губит себя. И гибели нельзя избежать. Значит, нужно взять инициативу в свои руки — сорвать любовь, как один из этих цветов. Кто влюблен, тот любит и мир. Ему хочется петь, кричать, смеяться без причины при свете солнца. А я должен был прятаться, уходить ночью и возвращаться до рассвета, как волк или преступник. В ту ночь я вернулся счастливый и обнаружил там эту суку, мертвую, в комнате с открытой дверью, на диване, с дыркой от выстрела во лбу. Ее рука висела в воздухе, и на одном из пальцев было кольцо моей матери. Когда-то мать ласково касалась меня этим кольцом, и я всегда буду помнить каждую ее ласку. Это обручальное кольцо моей матери, кольцо супруги. Та сука не была достойна даже смотреть на него, а носила, как будто оно всегда ей принадлежало. Да, я сорвал кольцо с нее и вложил в этот рывок всю свою силу. Я забрал его. Оно здесь, в том ящике. Иногда я достаю его и чищу, но сука, носившая его, испачкала его навсегда. Это больше не кольцо моей матери. Как будто мать умерла из-за нее во второй раз.