Маурицио Джованни – Место каждого. Лето комиссара Ричарди (страница 54)
Но меня не нужно защищать, Андреа, мое сокровище! Твою маму охраняет Мадонна, которая сказала ей, что она должна была сделать.
Вы уверены, что ничего не будете пить? Может быть, подать вам немного сладкой домашней наливки?
41
Им не хотелось самим вести Софию Капече в управление полиции. Поэтому они послали за ней Камарду и Чезарано на машине: София вела себя спокойно, и они не ожидали от нее какого-нибудь отчаянного поступка.
Потом они позвонили Капече в редакцию газеты, сообщили ему, что произошло, и попросили его прийти домой, к детям. Журналист на другом конце провода долго молчал, потом прерывающимся голосом заверил их, что будет дома как можно раньше. Ричарди показалось, что Капече не был удивлен, а только смертельно устал. Для этого человека начиналось нелегкое время.
На обратном пути Майоне молчал, погрузившись в свои мысли, и вдруг спросил:
— Комиссар, это правда, что София по-гречески значит «мудрость»?
Ричарди кивнул. Бригадир покачал головой, вытер пот с лица носовым платком и сказал:
— С ума можно сойти! Пусть мне после этого не говорят, что имя человека предсказывает его судьбу! Если я когда-нибудь видел буйную сумасшедшую, то это синьора Капече, а ее зовут «Мудрость».
— Горе иногда сводит людей с ума. Разве ты не видел этого тысячу раз? Несчастная синьора Капече страдала и терпела стыд оттого, что муж покинул ее с двумя детьми на руках. Она сошла с ума от душевной боли и одиночества, и, по-моему, это можно понять.
— И еще удовлетворите мое любопытство, комиссар: когда мальчик, Андреа, сказал, что убийство совершил его отец, почему вы не поверили? Ведь у отца, в сущности, нет алиби, и мы это хорошо знаем. Разве это не мог действительно быть он?
Ричарди смотрел вниз и шел быстро: они проходили мимо того места автомобильной катастрофы, и он не хотел видеть малыша, пронзенного осколком ветрового стекла. Но все-таки он ощутил его присутствие своей кожей и услышал в своем мозгу слова маленького призрака:
— Нет, — ответил он бригадиру. — Мальчик ненавидит отца, это видно по всему — по его словам, по тому, как он смотрит на него. Чтобы спасти отца, он не шевельнул бы и пальцем. Если бы у него было время, он бы даже сфабриковал улики, которые указали бы на отца: он умен. Самая трудная задача из тех, которые теперь ожидают Капече — как раз добиться, чтобы сын если не полюбил его снова, то хотя бы стал терпеть. Это в интересах и Капече, и самого сына, и девочки.
— Это верно, комиссар, — устало улыбнулся Майоне. — В одном несчастная синьора Капече была права: у каждого есть свое место. И место Марио Капече теперь в его семье, без развлечений. А если у его жены будет хороший адвокат, я не думаю, что она долго пробудет в лечебнице для психически больных преступников. Это все-таки было преступление при защите чести, верно? Она же, в сущности, убила любовницу своего мужа.
— Да, — со вздохом ответил Ричарди, — но по совсем другой причине, чем та, которую предполагали мы — во всяком случае, предполагал я. Даже если проживу сто лет, я не буду знать наверняка, какой путь выберет любовь, чтобы уничтожить свою жертву. Она всегда ухитряется меня провести. Вот что: иди домой, сегодня вечером уже ничего не случится. Завтра подумаем, как задокументировать все это. Я должен зайти еще в одно место, а потом тоже пойду домой. До свидания.
Ричарди не смог бы объяснить, почему он вспомнил о доне Пьерино. Может быть, дело было в том, что София Капече столько раз обращалась к Мадонне, может быть, причиной была печаль в глазах Андреа, а может быть, и сочувствие к самому Марио. Теперь сердце журналиста разрывают сразу две боли. Он знает, что его жена находится в психбольнице, а женщина, которую он любил, умерла по его вине, и неизбежно будет мучиться из-за этих двух несчастий.
Вероятно, была еще одна причина: возможно, комиссару захотелось, чтобы кто-то сказал ему, что существует любовь без насилия и безумия, и один раз притвориться, что он в это верит.
Церковь была пуста и погружена в полумрак. Ее освещали только огоньки свечей, горевших перед алтарями. Зажигая эти свечи, люди просили о милости, а получали взамен еще немного боли. Комиссар разглядел в конце нефа маленького священника. Дон Пьерино сидел на одной из скамей первого ряда и читал книгу; на носу у него были очки. Ричарди подошел к нему и сел рядом. Дон Пьерино не поднял взгляда от страницы, на которой была раскрыта книга, но улыбнулся и сказал вполголоса:
— А, вот и призрак церкви Сан-Фердинандо, который приходит бесшумно, а потом исчезает на много месяцев. Как у вас дела, комиссар? Что случилось на этот раз?
Ричарди ответил, тоже шепотом:
— Ничего, падре. На этот раз ничего не случилось. Мы нашли убийцу, вот и все. И, как бывает каждый раз, вместо радости у меня от этого словно дыра внутри.
Дон Пьерино закрыл книгу, сложил очки и опустил их в карман рясы.
— Расскажите мне об этом, комиссар. Скажите мне всё.
И Ричарди стал говорить. В воздухе резко пахло ладаном, тени становились длинней, и вокруг свечей церковь оставалась темной. Уличный шум затихал: время наступало уже позднее, а Ричарди все говорил. Он рассказал о безумии Софии, о полной отчаяния любви Марио, об огромной печали Андреа, о запретной любви Этторе и Акилле, об одиночестве герцога ди Кампарино и о том, как по-собачьи верна герцогу его экономка. И вдруг заметил, что рассказывает о себе — о вечере с Ливией и о фашистах, о ревности, о том, как обнаружил, что его одиночество отравлено эгоизмом. Он рассказал и об Энрике, и о том, какими бесконечными могут быть пять метров, которые отделяют его окно от ее окна. И о том, как сильно ему не хватает возможности видеть ее за вышиванием.
Ричарди не верил собственным ушам, когда слышал, как рассказывает почти незнакомому священнику про бездонную и непостижимую адскую пропасть, которую чувствовал в своей душе. Он остановился на самом краю — как раз в тот момент, когда был готов рассказать о мертвецах, которые отравляют ему его одинокую жизнь.
Дон Пьерино пристально смотрел на него. Лицо священника не выражало никаких чувств. Если бы Ричарди прочел на этом лице жалость, то замолчал бы.
— Какой вы ужасный тюремщик для себя самого! — сказал маленький человечек в рясе. — Я хотел бы попросить, чтобы вы дали себе покой, но не могу. Этого никто не может. Могу сказать вам одно: освобождения без боли не бывает. Человек может освободиться от того, что его связывает, только если знает, что связан. Осознание этого — первый шаг.
После этого оба долго молчали — маленький толстячок священник, черные глаза которого блестели в темноте, и отчаявшийся полицейский, чьи прозрачные зеленые глаза не могли сформулировать вопросы для его ответов. Потом Ричарди очнулся.
— Падре, — заговорил он, — я пришел сюда не для того, чтобы надоедать вам разговором о себе. Прошу вас, забудьте то, что я говорил. Я здесь по другой причине. Думаю, что для семьи Капече ближайшие месяцы будут ужасными. Отец не привык быть рядом с детьми, а у сына есть причины для сильного озлобления против отца. Поэтому я прошу вас: будьте рядом с ними. Из всех, кого я знаю, вы единственный, кто может это сделать. Прошу вас об этом, как о личном одолжении.
Дон Пьерино вздохнул. Какое-то время он продолжал молчать, потом улыбнулся:
— Не сомневайтесь, комиссар, я это сделаю. Это моя работа, и спасибо вам за подсказку. Но за это я хочу попросить вас исполнить мою просьбу. Вы не сможете мне отказать.
Ричарди вопросительно посмотрел на него.
— Говорите, падре. Я накопил большой долг благодарности перед вами, не говоря уже о том, что заставил вас сегодня слушать мою болтовню.
— Сегодняшняя болтовня — лучший подарок, который вы могли мне сделать. Мне бы хотелось узнать продолжение: мы, квартальные священники, отличаемся большим любопытством. Но я хочу попросить вас о другом. Вы знаете о празднике «Нзенья»?
Ричарди знаком ответил: нет.
— Этот праздник — не религиозный. Его справляют в предместье Санта-Лючия. Это народный праздник, и у него есть очень забавные традиционные особенности. Однако он начинается с церковной службы, потому что его устраивают в память о том, как была найдена икона «Мадонна с цепью» — очень древнее изображение Девы Марии. Эта икона хранится в церкви, которая носит одно с ней название, как раз в Санта-Лючии. Праздник будет в ближайшее воскресенье, в полдень. В этом году служить молебен буду я, и только что закончил составлять проповедь. Я буду счастлив, если вы придете.
Ричарди решил, что будет нехорошо ответить священнику отказом сразу после того, как он сам попросил дона Пьерино позаботиться о семье Капече, верней, о том, что от нее осталось.
— Хорошо, падре, — ответил он. — В воскресенье я не буду дежурить, потому что работал прошлую неделю. Я буду там.
Священник захлопал в ладоши от счастья.
— Браво, комиссар! Вот таким вы мне нравитесь! Там будет множество людей, песни, танцы. Хоть один раз устройте себе праздник. И еще вот что: помните, что существуют не только угрызения совести. Есть сожаление, которое еще хуже. Позвольте это сказать вам человеку, который во время исповеди с утра до вечера слушает людей, просящих Бога простить им то, чего они не могут простить себе сами. Если раз в жизни человеку нужно взять инициативу в свои руки, это нужно сделать, чтобы не провести все оставшиеся годы своей жизни, спрашивая себя, что бы случилось, если бы тогда у тебя было чуть больше мужества.