Маурицио Джованни – Место каждого. Лето комиссара Ричарди (страница 52)

Ричарди сел и заказал себе кофе. Андреа не поднял взгляда и не поздоровался с комиссаром. Майоне стал поднимать руку, чтобы отдать своему начальнику честь, но потом вспомнил, что одет в штатское, и махнул ему рукой.

— Комиссар, все было так, как вы сказали, — доложил он. — Пистолет лежал за кирпичом, в стене погреба. Оружие вычищено: похоже, что им недавно пользовались. Этот мальчик был в школе и пошел со мной без сопротивления.

Андреа, по-прежнему не поднимая глаз, сказал:

— Значит, вы наблюдали за нами. Наблюдали еще до того, как пришли в наш дом.

Это было только утверждение: тон его слов не выражал ни моральной оценки, ни упрека, ни даже признания собственной вины.

— Нет, — решил уточнить Ричарди. — Мы не наблюдали за вами. Нам сообщили о тайнике другие люди. В этом городе никто не занимается собственными делами, ты должен был бы уже узнать это. И в любом случае не важно, откуда мы это знаем. Важно, что ты спрятал пистолет своего отца. Почему ты это сделал?

Андреа наконец взглянул комиссару в лицо, а потом пожал плечами и ответил:

— Просто так. Хотел похвастаться им перед друзьями. Я же мальчик, верно? А мальчики делают такое.

В его глазах были печаль и горе. Ричарди подумал, что эти глаза уже много лет не смотрят по-детски. И додумал эту мысль: кража детства и отрочества пока не преступление, но должна бы считаться преступлением.

— Послушай, это не игра. Уже не игра. Это очень серьезный вопрос. Наши эксперты за пять минут, или, возможно, еще быстрей, докажут, что из этого пистолета вылетела гильза, найденная на месте преступления, а значит, из него была выпущена пуля, которая убила герцогиню. Поэтому, прошу тебя, не будем терять время.

Андреа продолжал пристально смотреть на комиссара. Лицо подростка ничего не выражало, челюсти были сжаты. Рядом с их столиком прошла компания молоденьких девушек, которые громко смеялись.

— Я понимаю тебя, — заговорил Ричарди более мягким тоном. — По какой бы причине ты ни спрятал пистолет, ты сделал это, чтобы спасти свою семью или то, что осталось от нее. Ты видишь, мы не пришли за тобой в полицейской форме и не отвели тебя в управление. Но если понадобится, мы это сделаем, потому что убийство — всегда убийство, и кто бы ни умер…

Подросток наклонился вперед. Его лицо побледнело, губы сжались. Это была ярость отчаявшегося зверя, который вынужден нападать, чтобы защитить себя.

— Кто бы ни умер, говорите вы, — прошипел он. — А вы знаете, кто она была, эта ваша несчастная убитая женщина? Ради своего каприза она отняла счастье у целой семьи. Теперь вы видите, как он плачет, словно ребенок. А вы знаете, что этот человек, которого я никогда больше не признаю своим отцом, много месяцев подряд не приходит домой? Я знаю, что вам сказала моя мать, но даже ее безумие породил каприз, который позволила себе та синьора. Она умерла, потому что должна была умереть. Вот и все.

Закончив говорить, Андреа откинулся на спинку стула и снова стал смотреть на стол. Майоне не мог поверить тому, что видел и слышал: такой внезапной была перемена. Ричарди заговорил снова, но более суровым тоном:

— Думай что хочешь. Мы должны узнать, кто стрелял в герцогиню. А то, что ты спрятал пистолет, ясно показывает: ты знаешь, кто это был.

После этих слов надолго наступила тишина. Толпа вокруг них стала увеличиваться: пятничное гулянье достигло кульминации. Почти все магазины были открыты, и дамы с большими веерами в руках останавливались перед витринами и делали замечания по поводу моделей платьев и шляпок и цен на них. Андреа наконец заговорил снова:

— Это сделал я. Я больше не мог терпеть безумие моей матери и слышать ее плач. Я не мог терпеть стыд, который навлек на нас мой отец: ведь все знали, даже в школе. Я не мог терпеть, что моя маленькая сестра продолжает любить его после того, что он сделал.

Снова наступила тишина. Ричарди пристально смотрел на подростка. Взгляд у того был суровый, губы сжаты. Майоне, как всегда, казался полусонным, но чуть позже именно он нарушил молчание и вмешался в разговор:

— Значит, ты дождался конца занятий в школе и пошел в особняк, верно? Прошел в спальню и выстрелил в герцогиню, которая еще спала. Выстрелил четыре раза и убежал.

Подросток кивнул, по-прежнему глядя перед собой, словно в пустоту. Ричарди бросил на бригадира быстрый взгляд, означавший: продолжай.

— Объясни мне, как тебе удалось скрыться? Как вышло, что тебя никто не увидел?

Подросток ответил так уверенно, как будто рассказывал, что делал утром в школе:

— Там никого не было. Может быть, привратник завтракал. Ворота были открыты, стояла жара, и в это время на улице никого не было.

— Мальчик! — Майоне печально покачал головой. — Герцогиня умерла не днем, и выстрел был только один. И она даже умерла не в спальне. Всего этого не было в газете. На этот раз спасибо тому, кто прервал эту криминальную хронику на середине. Это сделал не ты.

Выражение лица Андреа не изменилось, словно он не слышал бригадира, но по его щеке неожиданно скатилась слеза. «Фрустрация», — подумал Ричарди.

— Что я могу вам сказать? Я мог бы настаивать на своем, сказать, что ошибся. Мне шестнадцать лет, и наказание было бы мягче, верно? Но потом я ошибался бы опять и опять, потому что я не был там, когда умерла эта сука. Поэтому я должен признаться: это сделал он. Это сделал мой отец.

Майоне опустился на свой стул. Наконец-то преступление раскрыто: в кои-то веки убийцей оказался главный подозреваемый. Бригадир повернулся к Ричарди и, увидев на его лице знакомое выражение, сразу понял, что ничего не понял.

— Нет, это сделал не он. У него есть алиби, мы знаем, что он не был там в момент преступления. И кого ты защищаешь, мы тоже знаем. Но мы должны услышать это от тебя, чтобы ты не был ни в чем замешан, чтобы ты вышел чистым из этой истории, чтобы мы смогли забыть о том, что ты спрятал пистолет. И еще для того, чтобы ты хорошо понял: преступление есть преступление, даже если совершивший его, может быть, виновен меньше, чем жертва. Так кто это был?

Вечер становился ночью. Улица Кьяйя наполнялась весельем и надеждой. Под праздничный шум этой пятницы лицо Андреа снова стало соответствовать его возрасту, и он горько заплакал. Потом он сквозь слезы взглянул на Ричарди и сказал:

— Разве вы не понимаете, что она страдала? Не видите, что она сошла с ума от горя? Вы не видите, что она не знает, что сделала, и никогда этого не узнает, бедная мама!

40

— Прошу вас, комиссар, проходите сюда. Бригадир, входите, садитесь на диван. Я сейчас открою занавески и впущу в комнату немного света. Дни уже становятся короче, но пока еще жарко, правда? Ужасная жара, такая, что невозможно дышать.

Чем вас угостить? А эти двое полицейских могут войти или должны оставаться возле двери? Мы, видите ли, теперь редко принимаем гостей. Но когда-то в этом доме было людно, как в морском порту. Мой муж был центром культуры и политики. Если бы вы видели, какие люди бывали у него с визитом, вы бы раскрыли рот от изумления. Дети были еще малы и, может быть, даже не помнят, сколько движения было тогда в доме. Верно, Андреа, мамин любимец? Я постоянно заваривала кофе или чай и готовила печенье. Муж ни разу не предупредил меня заранее. Но я не жаловалась и даже гордилась тем, что он так нужен всем.

Вы знакомы с моим мужем? Ах да, вы же приходили с ним в тот день. Сейчас здесь немного грустно, но вы увидите, что скоро все будет как раньше. Будет, потому что он вернулся на свое место. Видите ли, комиссар, я полагаю, что у каждого человека есть свое место и он может быть счастлив только на своем месте. На любом другом месте он чувствует себя несовершенным и поэтому несчастлив. Мой муж всегда мне говорил: «София, ты моя мудрость». Ведь София по-гречески значит «мудрость», вы это знаете? Он говорил мне это раньше, я имею в виду, до Адрианы.

Вы действительно ничего не будете есть и пить? Может быть, выпьете кофе?

Не думайте, что я сразу примирилась с тем, что было у него с Адрианой. Первый год я даже сильно страдала. Страдала ужасно, как любая женщина, которая теряет своего мужчину. Я сражалась. А как же иначе? Сначала я боролась по-плохому: каждый вечер устраивала ему скандал с битьем тарелок. Я орала, а он стоял, опустив голову, и ничего не говорил. Потом я пыталась вернуть его по-хорошему — знаете, как обычно жена старается вернуть себе мужа. Я не могу это объяснить сейчас, при ребенке, но вы мужчины и понимаете меня.

Я стала готовить кушанья, которые ему нравились. Но он не возвращался сюда поесть, никогда не возвращался. Если бы вы знали, сколько килограмм этой божьей благодати мне пришлось выбросить! Бродячие собаки пировали как короли. Я много ночей подряд просидела за кухонным столом, спрашивая себя: почему? что я сделала?

Но я не сделала ничего, комиссар. Я оставалась на своем месте — в моем доме, рядом с моими детьми и ждала моего мужчину. Я ничего не сделала. Вы не можете себе представить, что происходит с женщиной, которая брошена мужчиной и ждет его. Покинутая — все равно что больная чем-то заразным. Все — друзья, подруги, родные — сначала смотрят на тебя с жалостью, потом стараются открыть тебе глаза и, наконец, понемногу отдаляются от тебя, словно чувствуют отвращение к твоим бедам. И ты остаешься наедине с собой и начинаешь искать причину, которой нет.