Маурицио Джованни – Место каждого. Лето комиссара Ричарди (страница 29)

Ричарди напряг зрение: в движениях того, кто вышел, было что-то знакомое. Потом он услышал нервный смех. Музыка стала немного громче, словно дверь, за которой ее играли, осталась открытой. Из подъезда протянулась рука, словно кто-то хотел остановить выходившего.

— Не уходи, побудь еще, — тихо произнесли из-за двери.

Это был почти шепот, и Ричарди смог разобрать слова лишь потому, что никаких других звуков в тот момент не было.

Тот, кто вышел, повернулся, и свет из подъезда упал ему на лицо. Теперь Ричарди был уверен, что первое впечатление оказалось верным: он действительно уже видел раньше этого человека. Но он никогда не видел раньше того, кто выглянул из подъезда, обхватил освещенное лицо ладонями, крепко поцеловал в губы и получил в ответ нежный поцелуй.

На Ричарди произвела впечатление не сама эта сцена, не то, кем оказался предмет пылкой взаимной страсти, не позднее время, не музыка, не смех, доносившийся изнутри и говоривший о том, что праздник в особняке будет продолжаться еще долго.

Одежда того, кто целовал освещенное лицо, — вот что заставило комиссара замереть на углу улицы, изумленно открыв рот.

23

Дон Пьерино Фава, помощник настоятеля церкви Сан-Фердинандо в Кьяйе, вышел из исповедальни. До начала мессы оставалось еще почти полчаса.

Он исповедовал верующих рано утром, потому что знал, когда начнет принимать исповеди, но не мог знать заранее, когда закончит. Иногда он не один десяток минут ждал в темноте и тишине и молился, чтобы кто-нибудь открыл решетку и произнес обрядовые слова: «Отец мой, отпустите мне грехи, ибо я согрешил». А иногда в шесть часов, когда он приходил в церковь, его уже дожидались несколько человек. Они сидели на скамьях возле исповедальни — кабинки из темного дерева, накрытой тяжелым пологом, — и ждали возможности очистить свою совесть.

Разглаживая ладонями складки на застегнутой от шеи до ног рясе, дон Пьерино вспомнил, как начинал свое служение в Санта-Мария-Капуа-Ветере, своем родном городе в провинции Казерта. Человек с открытой душой, горячо любящий Бога и Божье творение, он исполнял свои обязанности серьезно и с радостью, как делал все в своей жизни. В том квартале, где жили его прихожане, он был всеобщим любимцем. Из-за маленького роста, оливкового цвета кожи и лукавого выражения лица его прозвали «домовой», по имени злого противного духа из легенды. Но дон Пьерино всегда был рядом с теми, кому нужна помощь, а их насчитывалось немало, ведь в квартале Сан-Фердинандо рядом с благородными улицами, где жили верхи общества, были самые настоящие грязные трущобы, куда органы охраны порядка не могли даже войти.

Постоянное соприкосновение двух противоположных слоев общества приводило к сложным ситуациям, к злоупотреблению властью, взяткам и насилию и порождало тревогу. Здесь было неспокойно, словно со дня на день могло начаться восстание. Бедняки, не сумевшие приспособиться к городу, с трудом добывали себе еду и страдали от ужасных болезней, которыми были заражены переулки. Они все меньше мирились с необходимостью оставаться на своем месте и смотреть со стороны на изобилие и расточительство богатых соседей. В результате становилось все больше краж, ограблений, случаев прилюдного похищения вещей.

Дон Пьерино, насколько мог, останавливал насилие, которое не только было безнравственным, но и лишало семьи отцов, арестованных или убитых. Добрый священник брал на себя обязанность помогать таким семьям — в первую очередь детям, которым приносил еду и одежду. На покупку этой помощи он тратил часть пожертвованных в церковь денег, пользуясь тем, что старик настоятель проявлял мало внимания к церковной казне. К этой сумме он добавлял то, что зарабатывал сам, давая несколько внеклассных уроков детям дворян и коммерсантов с улицы Толедо и служа мессы на дому в тех семьях, где были больные, не способные выйти за порог.

Единственным не религиозным увлечением, которое позволял себе дон Пьерино, была оперная музыка. С помощью одного из своих прихожан, сторожа у задней двери театра Сан-Карло, он иногда ухитрялся попасть в этот театр на репетицию или даже на спектакль. В такие сладостные минуты священник чувствовал себя ближе чем когда-либо к Богу и шедеврам Его творения. С комиссаром Ричарди дон Пьерино познакомился, когда тот расследовал знаменитое теперь убийство Вецци, величайшего в мире тенора. К своему сожалению, священник-меломан присутствовал и при этом убийстве.

Эти трагические события вспомнились дону Пьерино этим утром, когда ему показалось, что в глубине темной церкви он увидел силуэт комиссара. Сначала дон Пьерино подумал, что это память сыграла с ним шутку: ведь с тех пор ему ни разу не пришлось встретиться с комиссаром. Тогда он с болью в душе понял, что Ричарди не верит в Бога, и посчитал его неверие странным, потому что увидел в нем человека с глубокой духовной жизнью. Этот полицейский, кажется, был отгорожен от мира, словно стеной, той болью, которую постоянно видел вокруг себя, и преграда не позволяла ему общаться с ближними без крайней необходимости.

Тень выступила из глубины нефа и пошла навстречу дону Пьерино. Воздух был наполнен непрерывным бормотанием старух, читавших молитвы возле главного алтаря. Когда тень оказалась достаточно близко, дон Пьерино понял, что к нему действительно подходит тот, о ком он только что вспоминал.

— Комиссар Ричарди! Вот это сюрприз! Я счастлив видеть вас здесь. Если бы вы знали, сколько раз я думал о вас за эти месяцы!

Священник улыбнулся, встал на цыпочки и сжал руки комиссара в своих ладонях. Он был похож на ребенка, которому только что сделали подарок.

— Я тоже рад встрече с вами, поверьте мне, падре, — ответил Ричарди. Он сказал правду: священник был очень полезен ему при расследовании убийства Вецци, и в то время между ними установились доверительные отношения. Дружбой это не стало: слишком разными были их духовные ценности и опыт.

— Извините меня за то, что я до сих пор не заходил вас проведать, — сказал комиссар священнику, когда они перешли в ризницу. — Повседневная жизнь — враг добрых намерений, вы это хорошо знаете. Как вы живете? По-прежнему любите театр?

— Я человек, постоянный в своих чувствах, — продолжая улыбаться, ответил дон Пьерино. — Кстати, если я не ошибаюсь, кто-то обещал мне, что мы вместе пойдем в оперу. До начала нового сезона недолго.

— Вы правы, падре, — признал Ричарди. — Вы увидите, что я сдержу свое обещание: уговор есть уговор. А сейчас не могли бы вы уделить мне несколько минут. Я должен узнать у вас кое-какую информацию.

Маленький священник вынул из рясы большие карманные часы, внимательно взглянул на циферблат и ответил:

— Да, комиссар, могу. У нас почти полчаса до того, как мне будет нужно готовиться к мессе. Вы всегда начинаете работу очень рано, это большое достоинство. Говорите же.

Ричарди, не сомкнувший глаз за всю ночь, был бледен, и под глазами у него синели большие круги. Дон Пьерино заметил это, но что-то в выражении лица комиссара подсказало священнику, что об этом расспрашивать не следует.

— Я чему-то помешал? Мне бы не хотелось создавать вам слишком много затруднений.

Священник ответил ему улыбкой, в которой было немного грусти.

— Знаете, комиссар, для служителя Церкви нет ничего хуже исповеди. Это уборка грязи: надо поднять на свои плечи чужой груз и унести его.

Ричарди подумал, что это не слишком отличается от того, что делает он, когда видит мертвеца. Только он не может совершенно ничего очистить.

— Сначала, — продолжал говорить дон Пьерино, — такой труд не был мне противен. Как раз об этом я думал, когда увидел вас. Мне казалось, что так я ближе к моим землякам, что могу помочь им, принося немного утешения. Но это не так: грех не приносит утешения. Грех — рана, после которой остаются шрам и слабость; он будет совершаться снова и снова.

— Тогда какой смысл в уборке грязи, падре?

Дон Пьерино покачал головой и ответил:

— Может быть, никакого смысла. А может быть, огромный смысл. Важно, что люди сами, своими ногами приходят к Богу и приносят ему свое несовершенство. И знаете, комиссар, исповедь никогда не получается такой, как можно было ожидать заранее. Безобидные с виду старушки признаются в ужасных делах, а знаменитые бандиты исповедуются в мелких грешках, достойных ребенка. Такие уж они, скрытые шрамы: у каждого свои.

Ричарди был в каком-то смысле очарован. Так случалось при каждой его встрече со священником. Вера дона Пьерино была практической и приносила реальную пользу обществу. Она не была похожа на пустые слова и далекие от жизни догмы иезуитов, у которых Ричарди учился в детстве. Однако время шло, а эта долгая ночь не прошла для него бесследно.

— Падре, я не хочу отнимать у вас слишком много времени. Мне сказали, что вы служите мессу в доме герцогов ди Кампарино.

Подвижное смуглое лицо дона Пьерино сморщилось от печали.

— Да. Бедная герцогиня. Это ужасно! Значит, вы занимаетесь этим делом. Я думал, что нет.

— А почему вы так решили? — удивился Ричарди.

Помощник настоятеля пожал плечами и развел руками.

— Это влиятельная семья. А вы сами знаете, что у вас репутация не слишком дипломатичного человека.

— Я не думал, что так знаменит, — покачал головой комиссар. — Вчера со мной говорил обо мне самом один журналист, сегодня вы. Да, падре, я не дипломатичный человек. Меня интересует истина, и я ее выясняю. А вы, при вашем роде занятий, хорошо знаете, что истина не дипломатична.