Маурицио Джованни – Место каждого. Лето комиссара Ричарди (страница 17)

И вот сейчас, после стольких лет, Роза, ставя на стол блюдо макарон, начиненных всевозможными вкусностями, думала, что это время, наконец, пришло. Она обнаружила, что с недавних пор Ричарди не просто выглядывал из окна своей комнаты и смотрел на девушку из дома напротив, а делал легкое движение рукой в знак приветствия. Разумеется, он не знал, что няня видит все происходящее в комнате через щель в двери. Но раз он запирался изнутри, как иначе Роза могла бы знать, что с ним все в порядке?

А девушка (ее Роза видела из своей комнаты) отвечала на его привет легким наклоном головы. «Лед начал таять, а против этой жары никакой лед не выстоит», — подумала Роза и улыбнулась.

Обычно Ричарди начинал чувствовать запах няниной еды с расстояния не меньше двенадцати метров. Комиссар знал, что у него очень тонкий нюх, но все-таки недоумевал: как соседи не протестуют против того, что няня так отравляет воздух. Впрочем, запахи, прилетевшие из его дома, были все-таки не хуже, чем зловоние гнили, которое жара насылала из соседних переулков. В общем, скрыться было некуда.

Возвращаясь домой после встречи с Модо, он все время пути размышлял над тем, что услышал от врача. Герцогиня была знакома со своим убийцей, это ясно: замок не взломан, ключи лежат в ящике, из множества безделушек, украшающих прихожую, ни одна не сломана. Но борьба все же была: это доказывают следы на теле жертвы. И подушка была с такой силой прижата к лицу герцогини, разумеется, чтобы не дать ей закричать. Может быть, Майоне был прав, когда перед уходом домой сказал, что, по его мнению, убийца сам уложил тело аккуратно — из-за уважения, из-за любви.

Из-за любви. Он видел столько странных и нелепых поступков, совершенных из-за любви! Поглощая ужин под бдительным взглядом няни Розы, Ричарди думал о том, как коварно это чувство. Оно проникает в изгибы мыслей, как инфекция в складки тела, и заражает душу. Он боролся с этой болезнью до сих пор, продолжал бороться и теперь, но не мог избавиться от тревоги. Она становилась все сильней и возникала, когда он думал о своих невинных вечерних свиданиях и о едва заметном приветствии, которым он обменивался с соседкой напротив. Он не смог бы сказать, лучше это или хуже, чем, как раньше, тайком смотреть, как она вышивает. Тогда он любовался девушкой лишь для того, чтобы впитать в себя ее нормальность, как больной пьет целебный настой из трав.

Ричарди ничего не знал о любви. Но если бы ему пришлось говорить об этом чувстве, сказал бы, что любящий должен ограждать от зла того, кого любит, даже если сам несет в себе это зло. Особенно если сам несет в себе зло. Значит, если то, что он чувствует к Энрике — любовь, он должен держать ее вдали от своего проклятия, от жестокой и ужасной боли, которую несет в себе.

Именно поэтому он не приближался к Энрике — не искал способа встретиться с ней, говорить с ней, глядя в глаза или держа за руку. Так продолжалось больше года, пока случай не свел их вместе. И теперь чистое и нежное чувство, которое он проживал на безопасном расстоянии, отравлено запахом кожи. Двадцать три часа в сутки Ричарди хотел вернуться в то время, когда его чувства были неподвижны. Тогда, возможно, он что-то недополучал, но хотя бы успокаивался.

Но один час в сутки Ричарди хотел пролететь расстояние в пять метров, отделявшее его от Энрики, обнять ее и поцеловать тысячу раз. И сейчас этот час наступил.

Он запер за собой дверь своей комнаты и, почти задыхаясь, подошел к окну.

Энрика была в отчаянии и ярости. Ее поймали в ловушку — пригласили гостей, даже не спросив ее совета или мнения. Весь вечер она старалась взглянуть в глаза отцу, но его глаза все время очень внимательно смотрели на все, что угодно, кроме лица дочери. А мать — та прекрасно чувствовала себя в роли хозяйки дома и ни на секунду не прекращала говорить о достоинствах Энрики как домохозяйки.

Друзей отца, мужа и жену, она едва терпела. В этой неудачной супружеской паре жена была стервой со слащавыми манерами и злоупотребляла своим положением главы семейства, а несчастный муж не имел своего лица и почти не имел голоса. Но главной причиной ее ярости был сын этих друзей — глупый, неприятный и невежественный. Он ни на секунду не переставал говорить, а говорить он умел только об одежде, автомобилях и светской жизни, то есть на самые чуждые Энрике темы. Девушка знала, кто устроил все это. Мать, которая много лет твердила о том, что дочь должна найти себе жениха, теперь решила перейти в наступление. Мария постепенно становилась все настойчивей, но Энрика не ожидала, что мать зайдет так далеко — приведет ей жениха в дом и даже не спросит, хочет ли она этого. Воспитание и положение в обществе не позволяли Энрике быть грубой, но никто не мог заставить ее быть любезной. И поэтому за все время обеда, который на этот раз был подан в гостиную, она не произнесла ни слова. Час за часом медленно проходили под непрерывную болтовню этого щеголя, и Энрика еще должна была терпеть от матери постоянные приглашения присоединиться к разговору, а от стервы — комплименты: «какая красивая девушка, какие красивые руки, какая красивая улыбка». Ей это было противно до тошноты.

А сейчас вдобавок ко всему этому она была в отчаянии: было уже десять часов, а гости не собирались уходить. Она не встретится у окна с единственным мужчиной, которого ей было бы интересно слушать — если бы только он с ней заговорил.

Ричарди полчаса смотрел на темное окно кухни, ожидая, не зажжется ли свет. К его разочарованию, которое становилось все сильней, примешивалось немного беспокойства за здоровье Энрики. Она может не прийти на свидание только по важной причине, например из-за болезни, — в этом он был уверен. И ему было больно, что он не может ничего узнать. Уже потеряв надежду и собираясь идти спать, он краем глаза увидел пятно света в углу дома напротив: в другой комнате семьи Коломбо горела лампа. Ричарди захотел увидеть, кто находится в комнате и что там происходит. Одна часть его души пришла в ужас при мысли, что он будет подглядывать за жизнью чужой семьи, как последний сплетник, но другая часть легко победила эту.

Оправдывая себя тем, что лишь желает узнать, здорова ли Энрика, он быстро вычислил, из какого окна его дома лучше всего видна освещенная комната, и в смятении понял — из окна комнаты няни.

Роза уже помолилась святым и была готова идти спать. В ночном чепце, под который она убирала волосы, в длинной ночной сорочке, застегнутой на пуговицы от горла до ступней, няня комиссара уже натягивала на себя простыню, когда услышала стук в дверь.

— Кто там? — задала она нелепый вопрос.

— Я. А кто еще, по-твоему, это может быть? В доме больше никого нет — только ты и я, — ответил Ричарди.

— Что случилось? Вы здоровы?

— Не волнуйся, я чувствую себя прекрасно. Я только хотел кое-что увидеть из твоего окна. Можно мне войти?

— Пожалуйста, входите и устраивайтесь, как вам удобно.

Ричарди открыл дверь, виновато взглянул на Розу и подошел к окну, бормоча что-то о подозрительном движении на улице, которое заметил. Он долго стоял у окна, вцепившись руками в подоконник и стараясь не дышать. А потом Роза увидела, что он прислонился к стене, словно начал терять сознание, и услышала его тихий стон. Когда он отвернулся от окна, Роза заметила, что он бледен как мертвец и кусает губу. Потом он вышел из ее комнаты, сказав перед этим: «Ничего там нет, я ошибся. Спокойной ночи».

Когда за ним закрылась дверь, Роза встала с кровати, медленно сдвигая в сторону простыню, и сама подошла к окну. И увидела девушку, которая степенно сидела на диване, прямая, словно проглотила палку. Рядом сидел хорошо одетый юноша, он улыбался и что-то шептал девушке на ухо.

Сначала старая няня встревожилась. Но потом подумала, что лед тает быстрей, если под ним зажигают жаркий огонь.

Возвращаясь в свою кровать, она улыбалась.

14

Когда на следующее утро Майоне и Ричарди шли в особняк Кампарино допрашивать герцогскую семью, никто бы не смог заметить в них больших изменений: комиссар по-прежнему был угрюм и молчалив, бригадир потен и зол. На самом же деле настроение обоих сильно ухудшилось со вчерашнего дня.

Бригадиру этой ночью снились кошмары. Лючия давала огромные блюда рагу с макаронами проклятому Чируццо, торговцу фруктами, улыбалась ему и советовала набираться сил, потому что он очень худой. Филомена, которую бригадир прекрасно видел сквозь закрытую дверь, как бывает только во снах, плакала и умоляла его: пожалуйста, поешьте то, что я приготовила специально для вас. Он не видел, что лежит у нее на блюде, но чувствовал чудесный запах. Майоне, который вечером героически притворился, будто у него нет аппетита, и съел только два персика, во сне отказывался от кушаний, предложенных ненавистному Ди Стазио, и мучился, глядя, как тот их съедает.

Этот кошмар усилил как голод бригадира, так и его раздражение. Утром Майоне снова попытался надеть летнюю униформу — и опять потерпел неудачу. Поэтому сейчас, шагая по улице Медина, он лишь казался таким же мрачным, как накануне. На самом деле он был в ярости.

Ричарди же был в недоумении. Он испытывал совершенно новое для него чувство и не знал, что с ним делать.