Мацнева Евгения – Дочки+матери=любовь (страница 3)
Витька послушно нагнулся, стал поднимать конфеты и кидать их в коробку.
А я, не отрываясь, смотрела на Макса.
Отличник, из «хорошей полноценной семьи». Одет в фирменное. Глаза наглые. В сочинениях пишет: «стану юристом».
– Да какая разница, – сказал он, нависая надо мной, – всё равно эта дура не узнает. А вообще, выбирала бы, с кем дружить. Или ты не брезгливая?
Что произошло дальше, в деталях не помню. Меня охватила ярость. И моя рука оставила на щеке Макса красное пятно – я дала ему пощечину.
Макс непонимающе посмотрел в мои глаза. А потом, вместо того, чтобы отступить, как подобает представителям сильного пола, он в бешенстве подхватил меня, и вытер моей спиной все формулы на доске, старательно выведенные на уроке учительницей.
В ушах у меня зашумело. И я стала лупить Макса руками и ногами.
Ор в классе достиг апогея – наверное, именно так гудели гладиаторские арены Древнего Рима.
Но я видела перед собой лишь багровое от злости лицо своего врага. Я, как разъяренная кошка, впивалась в его кожу когтями.
– Отцепись, чокнутая!
Его слюна на моем лице показалась мне каплей яда. Я повисла на Максе, готовая кусать и щипаться!
Он попытался меня скинуть. Но не удалось. Тогда он протащил меня через весь класс и сделал попытку отшвырнуть у двери. Но дверь за моей спиной распахнулась. И мы, сцепившись, вывалились в фойе.
Гул усилился. Кажется, сбежалась вся школа. Мы крутились по полу, пока Максу не удалось, наконец, подняться – вместе со мной. Он схватил меня за волосы… И тут я увидела в его глазах решимость убийцы.
…Именно тогда меня пронзила мысль, ставшая моим жизненным кредо: даже если покалечат – не сдамся! Никогда. Ни за что.
И я ударила Макса в пах.
…Он вскрикнул. Скривился. И утратил контроль.
Я воспользовалась моментом и толкнула его …в пылу не заметив, что за ним – панорамное окно от пола до потолка.
Послышался треск стекла.
…Вытаращенные от страха глаза Макса навсегда врезались в мою память. Я успела схватить его за рубашку и удержала от падения вниз.
Повисла секундная тишина. А потом – взрыв звонка на урок.
Однако никто и не думал расходиться по классам. Макс ошалело смотрел на меня, на голове – струйка крови, видимо, порез. Но мне было всё равно. Я разжала пальцы и отшатнулась.
– Евгения!?!
Рядом встала Завуч – во всех школах они одинаковы.
– Что тут произошло?!
Я ничего не могла сказать, во мне всё кипело, дыхание было горячим, как после стометровки.
– Отвечай!
Кто-то сунул мне в руки мой портфель и пакет с бананами. Я взяла их. И быстро пошла прочь – от Завуча, Макса, от всего своего класса, от ужасного звона стекла и страшной мысли, что Макс мог выпасть, погибнуть.
– Евгения! Стой!
Но окрик Завуча лишь добавил мне скорости.
Коридоры закрутились, как узоры в калейдоскопе. Я неслась на выход, размазывая по щекам слезы и представляя, как на подоконнике лежит изуродованная коробка с как попало накиданными конфетами…
…Наверное, прохожие оборачивались мне вслед, когда я фурией летела по улицам: с растрёпанной головой, в порванных колготках, в грязном костюме с белым от мела пиджаком.
В больнице осунувшаяся Оля вышла ко мне в коридор из своего отделения. Её рука была на повязке. Я протянула бананы. И, не в силах произнести ни слова, развернулась и молча ушла.
Какие уж тут слова…
…В школе, разумеется, был грандиозный скандал. Ещё бы: подрались не какие-то там отщепенцы – два претендента на золотые медали. Было собрание, требовали объяснительные, вызывали родителей…
Почему разгорелся этот странный и необъяснимый для посторонних конфликт? Что не поделили мальчик и девочка, во всем абсолютно благополучные?
…И как на эту драку могли реагировать родители Макса, которым было плевать на Олю и её беды?
Они, разумеется, обвиняли меня. И требовали исключить из школы. …Взрослые так редко вникают в суть детских проблем!
А ведь в предысторию той драки была вшита несправедливость. Та самая, которая сталкивает людей в битве до кровавого пота!
Однако в эпизоде с Максом, кроме несчастной коробки конфет, фактически и предъявить-то было нечего…
В конце концов всё закончилось тем, что нашим родителям выставили счёт за разбитое стекло. Они оплатили.
…А я в тот же вечер, явившись домой в самом расхристанном виде, сделала для себя одно важное открытие.
Мама на кухне о чём-то привычно спорила с отчимом. Но, когда я на цыпочках стала пробираться в ванную, чтобы незаметно для взрослых привести себя в порядок, она вдруг встала в дверном проёме кухни.
– Женя, – спросила мама через паузу, – надеюсь, ты дала сдачи?
…Как же мне повезло, что мы с ней всегда могли говорить на равных!
Взахлёб, задыхаясь от накатывающих эмоций, я рассказала ей и про Олю, и про конфеты, и про Макса.
– Знаешь, – сказала мама, – а ведь у меня в твоём возрасте была практически такая же драка.
И она рассказала историю, из которой я сделала вывод: да мы с ней похожи! Мать и дочь, как никак!
***
Поскольку дальше речь пойдет о детстве и юности моей мамы, буду для простоты называть её просто Леной.
Самая слабенькая из одноклассниц Лены, Наташа жила в одном подъезде с ней, этажом выше. Они не дружили. Так, кивали друг другу при встрече.
Но бывает между людьми так, что слова не нужны. Проскакивают какие-то флюиды, и возникает самая горячая симпатия. Особенно когда один человек чувствует в себе силы защитника, а другой остро нуждается в этой защите.
Наташа была немногословная, болезненная и какая-то отрешённая. Лену это почему-то трогало до глубины души. Однако девочки всего лишь здоровались – и не больше.
А в седьмом классе выяснилась причина того, почему Наташа держала со всеми дистанцию.
Школьников отправили делать обязательную тогда для всех флюорографию. А на следующий день Наташу вызвали прямо посреди урока.
Тогда никто ничего не понял. Ну, вызвали – мало ли что.
Однако Наташа исчезла надолго. Узнали, что она попала в больницу. И забыли: заболела – поправится.
Между тем, для девочки начался настоящий ад. Вторичный рентген подтвердил то, чего так испугались врачи: у неё нашли злокачественную опухоль легких. Начались обследования. Наташу направили в Москву на операцию.
В школе она появилась лишь спустя несколько месяцев: бледная, тоненькая, тихая. Никому ничего не сказала.
– Привет, – поздоровалась с ней Лена при встрече.
Наташа с какой-то чрезвычайной осторожностью спускалась по ступенькам в подъезде, будто вся состояла из драгоценного хрусталя – не дай бог оступиться и упасть: расколется хрусталь вдребезги.
– Привет, – грустно кивнула Наташа Лене.
И Лена почуяла неладное.
Поскольку девочки жили в одном подъезде, разузнать секрет Наташи для Лены труда не составило.
Соседки перешёптывались: у девочки онкология, ей сделали операцию и, чтобы добраться до легких, удалили несколько ребер.
Узнав об этом, Лена окончательно осознала: Наташа теперь под её персональной защитой… У моей юной мамы был свой трагический опыт, связанный с этим страшным недугом.