Мацей Дудзяк – Томек на Аляске (страница 25)

— У моего брата великое сердце и глубокие познания о своем народе, а вождь апачей был мудрым человеком и, несомненно, никогда бы так не подумал о Красном Орле, — убеждал его Томек.

— Верно! Батюшка мой говаривал: уж если попал в воронью стаю, так и каркай, как они! — прокомментировал Новицкий.

При этих словах Красный Орёл снова улыбнулся.

— Мои братья знают, какими словами прогнать дурные мысли, — с облегчением произнес навахо.

— Мы не только так говорим, но, прежде всего, так думаем! Правда, Тадек?

— А как же! — подтвердил моряк и, указав на Салли, добавил: — Не знаю, как вы, молодёжь, а я после сегодняшней тряски по этим ухабам вымотался и иду спать. Тем более что наша синичка уже давно улетела в страну безмятежных снов.

Томек с нежностью улыбнулся, глядя на жену, укутанную в мягкий мех северных лисиц. На другом конце хижины, зарывшись в несколько пестрых одеял, похрапывал Ярош.

— Действительно, пора на покой.

Вскоре теплое нутро хижины наполнилось глубоким дыханием спящих путешественников.

Томек снова не мог уснуть. Он долго всматривался в полумрак. Внезапно на противоположной стороне хижины он различил знакомый силуэт. Это был Красный Орёл.

— Мой брат… — хотел было спросить он, но навахо решительным движением приложил палец к губам, давая понять, что нужно соблюдать тишину. Кивком головы он указал на выход.

Снаружи царила тьма, освещенная лишь в нескольких местах горящими кострами. Томек заметил несколько собак, греющихся у огня, которые из-под полуприкрытых век внимательно за ними наблюдали. Однако, не почуяв угрозы, они после короткого наблюдения вновь погрузились в чуткую дрему.

Навахо шел уверенно и быстро. Лишь через несколько десятков шагов он остановился и обернулся к Томеку.

— Мой брат, верно, удивлен и озадачен, почему Красный Орёл крадется ночью, словно вор? — спросил он.

— Мне это и в голову не пришло, — ответил Томек. — Но факт! Может ли мой брат открыть цель этой прогулки в столь странный час?

— Красный Орёл, несмотря на годы, проведенные среди белых, никогда не переставал быть навахо. Мой брат поймет это, когда увидит сам, — серьезно ответил индеец.

Только теперь Томек сообразил, что они стоят перед входом в небольшую хижину, стоявшую чуть поодаль. Они вошли внутрь. Там, в очаге, обложенном камнями, тлело несколько поленьев, давая слабое пламя.

Красный Орёл сел, скрестив ноги. Томек последовал его примеру. Некоторое время царила ничем не нарушаемая тишина. Навахо потянулся к узелку, который прятал за полой куртки. Он начал шептать. Слова плыли по всему помещению. Внезапно навахо одним движением бросил щепотку чего-то из зажатой ладони в тлеющий огонь. Яркое пламя озарило все пространство. Томек ощутил сладкий аромат горящих трав. Ему показалось, что тесное помещение раздалось во все стороны, а фигура Красного Орла выросла по меньшей мере на голову.

— Навахо верят, что все несчастья — результат нарушения равновесия, в котором пребывает мир. Во всей вселенной царит порядок, который нарушается из-за умышленных действий злых духов и людей. Все зло этого мира — следствие возникшей дисгармонии, — говорил Орёл низким, хриплым голосом, а Томеку казалось, что тени, мерцавшие за его спиной на стене, преобразились в две фигуры, которые, словно борющиеся змеи, сплелись в смертельной схватке.

Навахо бросил еще одну горсть трав, и пламя на мгновение взметнулось почти до потолка. Он все шептал, то повышая, то понижая голос, нараспев произнося слова молитвы. Томек смотрел то на Орла, то на борьбу теней за его спиной. Аромат, витавший в хижине, раздражал веки, но не давал их закрыть.

Внезапно огонь поник. Тени уменьшились и через мгновение совсем исчезли. Навахо открыл глаза и произнес:

— Мир вокруг нас полон разлада. Ближайшие дни покажут, вняли ли духи моим просьбам.

Томек с пониманием кивнул, хотя и не был до конца уверен, чему стал свидетелем и в чем участвовал. Однако, зная индейский этикет, он понимал, что не стоит об этом спрашивать, если Красный Орёл сам не захочет говорить.

— Пойдем спать. Нас ждет трудный день, — сказал навахо.

***

Бледный рассвет поднял всех на ноги — со стороны озера нарастал шум. С остатками сна на веках они выскочили из хижины. Большинство жителей деревни сделали то же самое. Толпа на берегу с каждой минутой росла, вглядываясь в вереницу каноэ, скользящих по тихой глади озера.

Томек разглядел в толпе Идущего-Днём и его сына Чёрную Птицу. Они стояли рядом с мужчиной среднего роста, выделявшимся на фоне остальных своим нарядом — длинным, сотканным из геометрических узоров пледом, плотно окутывавшим всю фигуру. Салли тут же обратила внимание на необычайно красочную и самобытную одежду всех местных жителей.

— Это местный аанкхааву, — сказал Красный Орёл, легонько потянув Томека за рукав кожаной куртки.

— Кто? — с любопытством переспросил Вильмовский.

— Аанкхааву. Местный вождь.

Томек понимающе кивнул. Но времени на долгие разговоры не было, ибо чем ближе подплывали лодки, тем яснее становилось, что произошло. Их пассажиры спаслись от пожара. Лица их были перемазаны сажей и копотью, одежда обгорела, и ее лохмотья уныло свисали. Дети плакали все громче, и этот звук разливался по берегу озера, заполняя всю деревню.

Видя, что происходит, все бросились на помощь. Мужчины, старики, женщины и даже подростки — все вбегали в холодную воду озера, чтобы вытащить несчастных на берег. Аанкхааву руководил всем, сильным, почти металлическим голосом отдавая приказы. Раненых и тех, кто пострадал сильнее, вносили в одну из хижин, а продрогших и напуганных — в остальные.

Томек смотрел на погорельцев расширенными зрачками. На мгновение все стало происходить словно в замедленной съемке. Плач детей и причитания женщин, Новицкий, с перекошенным от натуги лицом тянущий целую лодку, Салли с растрепанными волосами, бегущая по мелководью, и Ярош, стоящий на берегу с открытым ртом. Все это доходило до него с крошечным опозданием, усиливая гнетущее впечатление. Лишь сильная встряска и решительный голос Красного Орла вырвали Вильмовского из минутного оцепенения. Он бросился на помощь.

Особенно ужасающее и вместе с тем пронзительное впечатление произвел вид молодой женщины, которая, сама истекая кровью из довольно глубокой раны на левой щеке, несла перед собой на вытянутых руках закопченного младенца. Ребенок не подавал признаков жизни, а из уголка его рта сочилась быстро застывающая струйка крови. Спустя почти час ситуацию удалось взять под контроль. Томек и остальные члены экспедиции оказались в уютном доме, где пламя, вновь раздутое сухими дровами, осветило и согрело воздух. Они уже переоделись в сухую одежду и молча сидели у огня, когда в дверях хижины появился Чёрная Птица. Его смуглое, холодное лицо пылало гневом. Он окинул взглядом сидевших и коротко бросил на беглом английском:

— Аанкхааву зовет вас. — В его голосе звучала твердость, удивительная для этого тихого юноши, которого они успели узнать. А вернее, который производил впечатление тихого, потому что за последние дни совместного пути они, по сути, так и не успели его узнать.

— Идем, — без раздумий ответил Томек и двинулся за Чёрной Птицей.

В самом большом здании, вход в которое охранял внушительных размеров тотем, царило нервное оживление. В общем гуле слышались повышенные голоса, в воздухе висело напряжение. Даже сторонний наблюдатель легко мог бы заключить, что единственной темой разговоров были события, произошедшие несколько десятков минут назад, и особенно то, что им предшествовало.

В центре, на возвышении, сидел аанкхааву в окружении полутора десятка человек, включая женщин, составлявших совет старейшин клана. Томека, хоть он и был опытным путешественником, это зрелище несколько удивило, поскольку в большинстве подобных ситуаций, в которых ему доводилось участвовать, он имел дело исключительно с мужчинами[114]. Впрочем, тлинкиты отличались от большинства североамериканских индейцев и тем, что у некоторых из них была растительность на лице, а у кого-то даже бороды[115].

Вильмовский некоторое время наблюдал за аанкхааву. Вождь, должно быть, пользовался огромным уважением соплеменников, поскольку стоило ему открыть рот, чтобы что-то сказать, как все вокруг умолкали[116]. Когда аанкхааву заметил пришельцев, он дружелюбным жестом пригласил их подойти ближе.

— Я — Сидящий-Высоко, хотя ношу и имя, которое дали мне белые, — Чарли Джонс, и я шестой Шейкс тлинкитов[117], — произнес он на безупречном английском. — Будьте гостями клана Каах'ади, хотя времена, как видите, неспокойные. Впрочем, то, что я хочу вам сказать, может коснуться и вас. Прошу, садитесь.

Томек и остальные заняли указанные места. Новицкого распирало любопытство после слов вождя, однако, зная немного обычаи местных, он не решался непрошеным вступать в разговор.

— Те люди, что приплыли к нам на рассвете, — наши братья с другого берега озера. Они нам особенно близки. Многие женщины из их клана родом из нашего, и наоборот. Прошлой ночью на их деревню было совершено жестокое нападение, все поселение сожгли, а часть женщин увели. Многие мужчины погибли, а тех, кто оказывал сопротивление, подвергли жестоким пыткам, — говорил вождь Чарли Джонс, стараясь сохранять спокойствие.