Мацей Дудзяк – Томек на Аляске (страница 16)

— Белые никогда не держали своего слова, — мрачно произнес Красный Орёл.

— Мой брат прав. Каждая война и каждый мирный договор рано или поздно заканчивались их нарушением, начиная с войны Короля Филипа и заканчивая подавлением движения Пляски Духов[75] и бойней на Вундед-Ни[76], — с грустью подтвердил Риго.

Услышав последнюю фразу, Томек и Красный Орёл обменялись взглядами. Ведь именно из-за участия навахо в движении сопротивления в форме Пляски Духов, во главе которого стоял вождь восставших апачей Чёрная Молния, Красный Орёл и был вынужден уехать в Европу.

— Расскажите, пожалуйста, об этих событиях, если это не составит труда, — попросила Салли.

Риго сделал большой глоток виски. Вытер уголки губ платком. Мгновение он молчал, а затем начал:

— Первое серьезное и организованное сопротивление индейцев произошло в тысяча шестьсот семьдесят пятом и в последующие годы на южных территориях Новой Англии. Коренные жители, которых все дальше теснили вглубь континента и которые постоянно подвергались нападениям английских колонистов, обращавшихся с ними как с животными, взялись за оружие. Их возглавлял вождь племени вампаноагов Метакомет, прозванный англичанами Королём Филипом. Война длилась более десяти лет и закончилась смертью Короля Филипа, истреблением большей части его племени и изгнанием уцелевших и их союзников с родных земель.

— Я читал об этом! — вставил Томек. — А ведь в первые пионерские годы индейцы помогали выжить белым колонистам, которым на новой земле то и дело грозила гибель.

— Верно, — подтвердил Риго и продолжил: — Следующим крупным столкновением был союз племен под предводительством Понтиака, вождя оттава. Восстание началось сразу после поражения французов в войне с англичанами. А вам следует знать, что при всех оговорках в адрес Франции, ее целью никогда не было завоевание коренного населения Америки, а прежде всего — выстраивание хороших торговых отношений. Понтиак, кстати, был верным союзником французов и стоял на их стороне до самого конца.

— А не эти ли истории, случайно, послужили одним из мотивов для романов Джеймса Купера? — спросил Новицкий.

— Джеймса Фенимора Купера[77], — дополнил Риго. — Вы правы. Судьба Понтиака сложилась так же, как и у большинства индейских вождей. После проигранной войны, покинутый союзными племенами, он был убит в тысяча семьсот шестьдесят девятом году в окрестностях реки Моми своим же соплеменником, подкупленным британцами. Следующая великая фигура, которую нельзя не упомянуть, — Текумсе, вождь племени шауни. В конце восьмидесятых годов восемнадцатого века он создал союз племен, противостоявших колонизации белых. Возникла великая конфедерация индейских племен из района Великих озер, в значительной степени состоявшая в союзе с англичанами из Канады. К сожалению, после серии первых побед вооруженное движение ослабло, а Текумсе погиб в битве при Моравиантауне во время англо-американской войны в тысяча восемьсот тринадцатом году. Несмотря на огневое превосходство, англичане в какой-то момент отступили, оставив индейцев в одиночестве на поле боя. Пламенным последователем идей Текумсе был Чёрный Ястреб, вождь племен сауков и фоксов, который не сложил оружия после проигранной англичанами войны.

— Печальная история, — тихо заметил Ярош.

— Да, очень печальная. Войны сместились дальше на запад. Вы, конечно же, знаете историю сопротивления лакота и битвы при Литтл-Бигхорн[78]. В сущности, большинство североамериканских племен оказали вооруженное сопротивление. В отличие от американцев, Канада охотно принимала беглецов с юга, в том числе и группу лакота во главе с Сидящим Быком, который после победной битвы укрылся на нашей территории вместе со своими сородичами.

Новицкий задумался. Салли тут же это заметила.

— Что такое, Тадек? Неужели история Сидящего Быка так тебя растрогала, что ты онемел? — девушка попыталась пошутить, но, увидев сильно озабоченное лицо моряка, тотчас стала серьезной. — Что-то случилось?

Новицкий вздохнул и в горькой задумчивости скривил губы.

— Не знаю, будет ли это всем интересно, но, слушая рассказ уважаемого пана Риго, вспомнилась мне одна история из моей жизни, — медленно начал моряк.

— Ну что вы, просим, просим, — ободряюще вставил Риго.

— Да, да! — хлопнула в ладоши Салли.

— Ну, не заставляй себя упрашивать, не откажешь же ты даме, — наклонился к уху друга Вильмовский.

— Ну хорошо. Хоть это и не рассказ об индейцах, но история эта тоже произошла на американской земле, а точнее — в Карибском море. Если вам и вправду интересно, то знайте: вышли мы под американским флагом на судне «Надежда» из порта Майами в недолгий, по замыслу чисто торговый, рейс. Начинался он во Флориде, шел через порты Гаваны на Кубе и Кингстона на Ямайке, где, как вы, верно, догадываетесь, мы должны были забрать внушительную партию моего любимого напитка — рома, а затем снова отправиться на север, к берегам Штатов. Рейс ни легкий, ни трудный. В общем, в самый раз, чтобы при хорошей погоде и с наименьшими усилиями через месяц после отплытия вернуться в порт в целости и сохранности.

Новицкий круговым движением размял могучие мышцы шеи и затылка, так что, казалось, под кожей могучего моряка затрещали все жилы и связки. Он проворно пододвинул почти пустой стакан, чтобы ему налили еще. Через мгновение в его руке уже был бокал, почти до краев наполненный янтарным напитком. Он громко причмокнул, вбирая в себя каждую каплю живительной влаги.

— Рейс и впрямь был спокойный, а море слегка волновалось, как на прогулке. Временами было даже слишком скучно, но… — тут Новицкий заговорщицки подмигнул, — кок Мигель был отличным мастером своего дела и колдовал над такими яствами из наших морских запасов, что я ни назвать, ни повторить их ни за что бы не смог. И вот эта-то стряпня и спасала меня от того, чтобы не умереть со скуки.

— Хорошо, что рейс, как ты говорил, был недолгим, а то, продлись он дольше, и впрямь мог бы закончиться для тебя, Тадек, не самыми приятными последствиями обжорства, — шутливо вставил Томек.

— А вот тут я тебя удивлю, братец! От морской кухни я не набрал ни грамма! — с легкой обидой ответил моряк.

— Вы можете оставить это и поговорить о кулинарных тайнах Карибского моря в другой раз? — с нетерпением в голосе прервала его Салли.

— Конечно, синичка. Для тебя все, что угодно, — ответил Новицкий, сделав очередной глоток. — Гавана несколько изменилась с моего последнего визита. Пузатые отели и пышные дома пришли на смену типичным постройкам колониального города. Пользуясь случаем, я заглянул туда-сюда, навестив пару старых знакомых.

— …обитающих, надо полагать, в местных тавернах, — с легкой ехидцей добавил Вильмовский. Моряк проигнорировал колкое замечание друга и продолжил свой рассказ.

— На следующий день на рассвете мы двинулись в сторону Ямайки, и еще через два дня спокойного плавания прибыли в Кингстон. Здесь ситуация была похожа на гаванскую, с той лишь разницей, что почти все только и говорили о беспорядках на соседнем Гаити.

— Вы имеете в виду бывшую французскую колонию, до тридцатых годов девятнадцатого века именовавшуюся Сан-Доминго? — внезапно спросил Ярош.

— Да, именно о ней, — ответил Новицкий.

— Интересно, как вплелась в эту историю судьба польских легионеров, которых в составе армии Наполеона дважды отправляли подавлять восстания местного населения. Потомки рабов приняли близко к сердцу лозунги французской революции «Свобода. Равенство. Братство» и сами потребовали этой свободы для себя.

— О, это очень интересно. Я не знаю этого фрагмента нашей истории, — вставил Томек.

— Позволите? — обратился Ярош к Новицкому. — Я очень коротко объясню. Поляки высаживались на острове дважды, в тысяча восемьсот втором и тысяча восемьсот третьем годах. Уже через несколько дней они поняли, что их послали подавлять освободительное движение местного населения. Подавляющее большинство из них отказалось участвовать в кровавой бойне, которую им поручали французы. Значительная часть прибывших умерла от тропических болезней, а некоторые открыто перешли на сторону повстанцев, выступив против своих недавних союзников, от которых они наивно ждали независимости для своей родины. Вот, вкратце, и все.

— Ха! Святые слова, пан Ярош. Мне даже довелось однажды встретить потомка одного из наших легионеров в порту Порт-о-Пренса. Он с гордостью рассказывал, что носит имя своего прадеда Яна, который сражался за свободу и независимость Гаити.

— Меня никогда не перестанет удивлять, в каких только необычных местах и обстоятельствах не оказывались поляки, — произнесла Салли. — Рассказывай дальше, Тадек.

— Да-а… На чем я остановился? Ах, да! На новостях о беспорядках на Гаити.[79] Признаться, меня это несколько обрадовало, ведь это всегда сулит какое-то разнообразие в скучном, как вы уже знаете, плавании. Как бы то ни было, груз любимой ямайки был погружен, и на следующий день мы взяли курс на Порт-о-Пренс. Через несколько миль после отплытия погода начала меняться. Я до сих пор помню цвет туч, собиравшихся на горизонте. Что-то вроде перезрелых слив-венгерок. И этот запах, который гнали усиливающиеся с каждой минутой порывы ветра. Что-то среднее между запахом серы и очень густой, тяжёлой влаги. Самые суеверные из команды начали с тревогой поглядывать на небо и возносить молитвы. Ветер крепчал все сильнее и сильнее, вздымая гребни волн на добрый десяток метров в высоту. Буквально через несколько минут разверзся морской ад. Наша посудина, хоть и не из самых маленьких, казалась ореховой скорлупкой на фоне этих гигантских гребней. Ситуация с каждой секундой ухудшалась, а судно все громче трещало, швыряемое кипящей пучиной. Палубу заливали гектолитры воды, и в тот миг я подумал, что надо было и впрямь послушаться доброго совета моего батюшки и выбрать другую профессию. И вдруг пришла волна, какой я не видел ни до, ни после. Она захлестнула палубу, накрыв судно целиком. Я услышал только треск и стоны тонущих, взывавших о помощи. Настала тьма. Кажется, я потерял сознание — меня, как и других, швырнуло на ящики, которые беспорядочно катались по палубе… — Новицкий на мгновение прервался, сделав еще один глоток рома.