Матс Страндберг – Кровавый круиз (страница 10)
– Привет, привет! – Калле встает навстречу. – Ты совсем не изменилась.
– А ты так и не научился врать. – Пия крепко его обнимает. – Ты стал таким стильным! – Она делает шаг назад и рассматривает Калле с ног до головы, проводит рукой по его выбритому черепу и смеется: – Я вижу, что успех тебе к лицу. И борода тоже.
– Это Винсент. Мой друг.
Винсент тоже встает и пожимает руку Пии. Они с любопытством разглядывают друг друга.
– Красивые татуировки. – Пия кивает на плечи Винсента, покрытые рисунками в классическом японском стиле, но со шведскими мотивами. Морошка и лось. Лосось вместо рыбы кои.
– Приятно познакомиться. – Винсент снова садится. – Может быть, ты сможешь рассказать, каким был Калле восемь лет назад?
– Неприкаянным, – говорит Калле, преувеличенно улыбаясь.
– Нет, не таким уж и неприкаянным, – усмехается Пия. – Если бы он не ушел, то стал бы директором магазина беспошлинной торговли.
Произнося это, она выглядит почти гордой.
– Пия работает здесь в службе безопасности, – сообщает Калле.
– Я понял это по униформе, – улыбается Винсент. – Каково это, здесь работать?
– Ну, не знаю. Во всяком случае, что-то меня здесь держит. Думаю, что больше всего мне нравятся люди, с которыми я работаю. Или большинство из них. На каждом круизном рейсе работают почти двести человек.
Винсент присвистывает.
– Хотя пассажиры частенько выводят. Иногда такое ощущение, что работаешь в детском саду для взрослых.
Винсент смеется:
– Мне кажется, что сейчас здесь очень спокойно. Хотя корабль может таить много секретов.
– Посмотрим, что ты скажешь ближе к полуночи. – Пия смотрит на Калле. – Но сегодня в принципе может быть и спокойно. Вероятность пятьдесят на пятьдесят.
– Частенько оказывается, что мужчин больше, чем женщин. Тогда почти всегда начинается драка.
– Да, если они не заняты сексом, то им нужно заняться чем-то другим. – Пия кладет руку Калле на плечо: – Так где ты теперь работаешь? Чем занимаешься?
Калле смотрит удивленно. Думает, что она хорошо притворяется. Но потом понимает, что она действительно не знает. Они так и не дошли до этого момента в переписке. Говорили в основном о Винсенте, и он здесь, чтобы рассказать.
– Я теперь ландшафтный архитектор.
Калле немного сомневается, хорошо ли это звучит. Пока он не привык еще так себя называть. Каждый раз, входя в элегантный офис на Сканстулл, он чувствует себя немного самозванцем.
– Значит, занимаешься цветами и тому подобным?
– Не совсем. Я разрабатываю проект, как архитектор, всего, что окружает дома.
Что-то в тоне Калле звучит фальшиво. Не слишком ли высокомерно у него получилось?
– Вот как? – Пия кажется удивленной.
– Я проектирую ландшафт. Все, начиная от того, какое дерево нужно посадить в парке, до того, как выглядит площадь…
– Никогда не думала, что кто-то этим занимается.
– Ничего удивительного. Обычный человек не думает об этом. Такая это работа. Если наша работа сделана хорошо, то ее не видно.
Калле думает, понятно ли он выразился, потому что ему самому речь кажется запутанной и замысловатой.
– Звучит очень здорово. Я всегда знала, что из тебя выйдет толк.
– А ты как? – Калле хочет сменить тему. – Твои дети, должно быть, уже взрослые.
– Им двадцать и двадцать один.
Калле недоверчиво качает головой. Он видел их один раз. Когда ночевал в доме Пии на Аландских островах. Ее дети были подростками, и Калле как будто оказался в низкопробной пародии на фильм «Изгоняющий дьявола»[5] – с хлопающими дверями, постоянным топотом и жуткими криками. Пия тогда только что развелась. И все же у нее были силы слушать о его проблемах, а он был такой молодой…
– Вы заказывали что-то особенное на борту? – спрашивает Пия.
– Я надеюсь на экскурсию сегодня вечером, – отвечает Винсент. – А на завтра Калле заказал посещение спа.
– Здорово. – Пия оборачивается к Калле: – Но если ты действительно хочешь что-то показать Винсенту, то вам нужно после ужина сходить на капитанский мостик.
Это прозвучало так естественно, словно Пия только что об этом подумала.
Калле посмотрел на нее с благодарностью:
– Ты думаешь, это возможно?
– Конечно же возможно. Сегодня посудиной командует Берггрен, а его ты знаешь. После теракта одиннадцатого сентября в Нью-Йорке, конечно, запретили туда пускать посторонних, но я думаю, что для вас сделают исключение.
– Вот это было бы здорово, – радуется Винсент. – Надеюсь, мы там не помешаем.
– Не думаю, что сильно помешаете. Я зайду за вами сюда чуть позже.
– Спасибо огромное, – говорит Калле.
– Не за что. Кстати, Филип передает привет.
Когда Пия ушла, Калле осушил свой бокал шампанского, и Винсент снова налил обоим:
– Кажется, она хороший человек.
– Да, очень, – кивнул Калле. – Это она убедила меня уволиться и пойти в вечернюю школу.
«А я отблагодарил ее тем, что исчез с горизонта», – подумал он про себя.
– Что она имела в виду, когда сказала, что ты был «неприкаянный»? – Винсент положил на тарелку краба. – Вы много пили… или что-то другое?
– Да, думаю, что именно это. Я напивался почти каждый вечер после работы.
Пару раз Калле попался на контроле алкогольных промилле в медпункте. Медсестра Раили с сожалением сообщила, что ей придется об этом доложить. Калле вызвали на беседу с капитаном Берггреном и старшим администратором. Он получил предупреждение до следующего раза и пообещал, что это больше не повторится. Но, конечно, все равно продолжал пить.
– Но не только это, – добавляет Калле. – Это трудно объяснить.
– А ты попробуй. Я любопытный.
– Понимаешь, я думал, что работаю здесь временно. Но шли годы. Это как бы… Я зарабатывал здесь намного больше, чем мог бы в другом месте. Со всеми надбавками я получал двадцать пять тысяч в месяц. И я почти ничего не тратил, только на выпивку. Но и ее мы могли покупать недорого. Есть здесь понятие «чарка». Это порция алкоголя, которую персонал может получить почти бесплатно. И мой друг Филип постоянно угощал меня в баре.
Калле делает паузу, чтобы подумать. Как ему объяснить, как это было на самом деле?
– Это странный мир, он как пузырь. И все, что за его пределами, через какое-то время начинает казаться нереальным.
– Ты не скучаешь по людям, оставшимся здесь?
Калле задумывается. Достает мясо омара из панциря, чтобы выиграть секунду-другую. Он не припомнит, чтобы ему где-либо еще было так же весело, как на пароме. Пия и Филип были лучшими друзьями в его жизни. Но он всегда знал, что нужно двигаться дальше, пока не застрял здесь навсегда. Он только не знал, как это сделать.
И еще были вещи, которые Калле выносил с трудом. Но понял он это позже, и, только оказавшись в реальном мире, ему стало ясно, насколько он привык к этой дикости. На пароме процветала культура мачо. Финны утверждали, что все шведы геи. Шведы из всех сил пытались доказать обратное. И еще расцветал банальный расизм. Директор магазина беспошлинной торговли запросто мог с многозначительным видом сказать, что
Вместо этого Калле играл роль «веселого гея». Спешил отпустить «голубую» шутку, пока его кто-то не опередил. Становился неопасным для мачо. Влился в роль женоподобного друга-гея у девушек, которого можно попросить застегнуть сзади платье. Это оказалось просто. Слишком просто. Под конец Калле уже сам не знал, кто он на самом деле. Только Пия и Филип видели другие стороны его характера.
И его собственный цинизм рос на пароме с каждым днем. Пьянство этому способствовало не в последнюю очередь. Каждый день Калле видел людей в самом неприглядном состоянии. Но хуже всех были пассажиры, которые отправлялись в круиз, как в зоопарк, чтобы поглазеть на других. Или как на сафари. Они останавливались, показывали пальцем на собратьев и смеялись.
Если бы Калле остался, то полностью потерял бы веру в людей.
Мясо омара во рту становится поперек горла, когда он думает о том, что Пия выглядела очень естественно, изображая радость встречи. Почему он перестал звонить и писать им всем?
Потом в жизни Калле были годы обучения в вечерней школе для взрослых в Анарпе. И каждый раз, приезжая в Стокгольм, он только хотел быть с Винсентом, и больше ничего. Они быстро поняли, что не являются исключением из правила, которое гласит, что отношения на расстоянии – это очень тяжело. Потом наступили первые месяцы работы в бюро. Забыть Пию и Филипа оказалось легко, просто надо было поверить в то, что их связывала только работа. Работа и пьянство.