Мастер Чэнь – Москва Нуар. Город исковерканных утопий (страница 18)
Максим вспомнил, как в свое время пел Игорь Тальков, пел, пока не словил на шоуменской разборке выпущенную из «Макарова» пулю, навеки его успокоившую. И эта слащавая песня была пародией на нынешнюю ситуацию:
Какие ивы? — Обоссанные скамейки, с рассевшимися на них дебилоидами!
Какой аккордеон? — Электронная долбежка, раздающаяся из окон тупо торчащих в пробке машин!
Какие девчонки? — Бляди им имя!
Максима тошнило от такого рода мест, некогда овеянных романтическими именами и старинными культурными традициями, которые теперь, когда Москва обожралась нефтедолларов и вот-вот лопнет, разбрызгивая во все стороны гной, ассоциировались с месяц не стиранными носками.
…Конечно, ему можно было бы уподобиться машине и просквозить к базе, которая когда-то, в незапамятные времена, была индийским рестораном «Джатаранг», просквозить, ничего не видя, ничего не слыша, ни на что не обращая внимания. Однако он был машиной совсем иной конструкции. И функции в нем были заложены другие. Он дожил до сорока лишь потому, что довел до автоматизма способность замечать любые окружающие его мелочи, каждая из которых могла быть чревата летальным исходом.
Когда-то, в горах Афганистана, смерть могла сулить слегка покачнувшаяся ветка или подозрительно приглаженная — не ветром, а рукой сапера — дорожная пыль.
Потом, выйдя на гражданку, когда убийство стало для него боссом с толстым кошельком, а также адвокатом и менеджером, костлявая могла таиться за затемненными стеклами джипов, в толпе, за углом… Короче — всюду. Потому что теперь у него не было ни фронта, ни тыла, ни надежно укрепленной базы. Фронт был там, где находился Максим.
Теперь, когда он — не столько из-за денег, которых ему и без того хватало, сколько из-за желания доказать себе и другим, что и в свои сорок он даст фору любому двадцатипятилетнему щенку — решил ввязаться в большую игру, смерть окружала его со всех сторон. Стволы с глушителями могли, в принципе, одновременно целиться ему и в лоб, и в затылок, и в виски — в левый и в правый. В общем-то, не исключалась возможность того, что кто-то невидимый прилепился инфракрасным лучиком наводки к его макушке. Поэтому обходиться в его положении пятью человеческими чувствами, хоть и натренированными до виртуозности, было невозможно. Нужна была еще и звериная интуиция. А она его еще ни разу не подводила. Впрочем, хватило бы и одного раза…
Три недели назад Максим принял предложение поиграть в занятную игру, призовой фонд которой составляет 10 лимонов. Они должны достаться тому единственному из двенадцати игроков, кто останется в живых. Правила предельно простые. Игровое поле — территория Москвы, ограниченная кольцевой автодорогой. Каждый выбирает то оружие, какое ему по вкусу. Хоть цепляй к джипу гаубицу и разъезжай с ней по улицам, хоть засунь в карман отточенную пилку для ногтей. Убивать конкурентов можно любым способом, снимая процесс на веб-камеру, которая подключена к игровому серверу. Неудачнику, попавшему в ментовку, организаторы игры, могущественные в финансовом отношении, никакого содействия в освобождении не оказывают. И он прямиком отправляется на скамью подсудимых и, естественно, выбывает из игры. На все дается месяц. Если к контрольному сроку уцелеют несколько игроков, то рефери бросает жребий, и лишних просто-напросто убирают выстрелом в затылок.
Как объяснили игрокам, за всем этим делом стояло около двух десятков миллиардеров, тех, которые находятся внизу списка журнала «Forbs» со своими «жалкими» полутора-двумя миллиардами, намытыми в последнее время на наркоте и подпольном игровом бизнесе. Максиму, в общем-то, это было по барабану — кто и что. И какое ломовое бабло крутится в тотализаторе, в котором ставили не на лошадей, а на людей, дырявящих друг друга с большим знанием дела. Лишь бы приз в конце игры выкатили.
До конца оставалось шесть дней, а он был уже выжат как лимон. Пришлось замочить не только пятерых противников, но и еще девятерых посторонних. Как говорится, издержки производства. Трое стали просто жертвами недоразумения. Он их просто перепутал, слишком уж были похожи. Да и вели себя подозрительно. И тут уж размышлять и перепроверять некогда, тут уж кто первым пушку вытащит… Они не вытащили, да и вытаскивать этим бедолагам было нечего. Не повезло.
А шестеро свою смерть заслужили вполне. Эти нанялись за мелкую денежку к одному из игроков. В качестве осведомителей — выслеживали его противников и сообщали об их передвижении. Их Максиму жалко не было. Ничуть. Он вспомнил, как один из них — суетливый паренек лет тридцати — умолял оставить его в живых. Мол, деньги были нужны, потому что у пятилетней дочки саркома, и нужны дорогие лекарства, и без них она умрет, и если он умрет, то и ей не выжить… И Максим почти выполнил его просьбу в обмен на номер телефона нанявшего паренька игрока. Но когда узнал, что это тот самый, который три дня назад убил Аркашу, его армейского друга, то не сдержался. Сломал шейные позвонки, так что паренек и не заметил своей смерти… Мало кто из людей здоровых, не прикованных к больничной койке, ее замечает. Особенно быстрой она бывает у людей, сделавших смерть своей профессией. Столь же быстрой, как и пуля, которая уже вовсю обжилась в бездыханном теле к моменту, когда прилетает звук выстрела.
Да, Максим неожиданно обнаружил среди игроков Аркадия. Там, в Кандагаре, когда духи долбили их десантную роту из минометов, он породнился с ним. И еще с Никитой. Тогда они втроем уцелели из всего взвода. И поклялись в вечной дружбе. Однако воды с тех пор утекло немало. И все вокруг поменялось. Да и они тоже… Такая вот блядская жизнь!
— Мне эти деньги позарез нужны! — сказал Аркадий, глядя Максиму в переносицу. — У меня выбора нет.
— У меня тоже без вариантов, — ответил Максим. — Хоть без этого бабла я мог бы и обойтись. Да еще и тебе помог бы, у меня кое-что есть. Но уже поздно соскакивать.
Действительно. Игроки уже дали согласие на игру. То есть как бы подписали кровью контракт с дьяволом. Где было оговорено, что за отказ от игры, который был чреват разглашением тайны, отказник подлежит ликвидации. Все предельно честно и по-мужски.
Вполне понятно, что Максим и Аркадий договорились, что ни при каких обстоятельствах убивать друг друга не станут. Если через месяц останутся только они вдвоем, то пусть проблему «быть или не быть» решает жребий — пуля, выпущенная из ствола, когда они будут играть в «русскую рулетку». Ведь боевые же братья они, в конце-то концов, или суки распоследние?!
Эта мучительная проблема решилась сама собой…
Он шел вперед и сканировал все, что было впереди, слева, справа и сзади, автоматически, не размышляя, просчитывая варианты критического развития событий. Два клерка — мать с дочкой — три рыхлых оболтуса — алкаш — студентка — бомж — проститутка — пенсионер — КТО? спортсмен? да, взгляд расфокусирован — три тинейджера со сноубордами — нарком с ошалелыми глазами — КТО? ПРАВАЯ РУКА В КАРМАНЕ! нет, запястье прямое и карман мелковат, не то, просто раздолбай — молодящаяся старушка — самоубийца… точно, самоубийца — работяга — мент — опустившийся профи… — НИКИТА!
Да, это был он. Хоть узнать в этом потрепанном человеке, расположившемся на скамейке с пластиковой литровой бутылкой крепкой «Охоты», боевого друга — красавчика и везунчика — было не так уж и просто. Потрепанные кроссовки, из которых вот-вот высунутся большие пальцы. Обтрепанные джинсы. Замызганная куртка. Седина, запорошившая пятидневную щетину, уже захватила виски и подбиралась к некогда смоляным волосам. Но самым удручающим был взгляд — потухший и тоскливый, как осеннее болото. Он был направлен не вовне. И не в глубь себя. А в те инфернальные сферы, которые называются небытием.
Максим остановился. Хоть в его ситуации это было и опасно. Но не мог же он пройти мимо друга, который, судя по всему, нуждается в помощи.
— Никита!
— А, это ты, — почти безучастно ответил Никита, словно перед ним был малознакомый человек.
— Что это ты? — кивнул Максим на пластиковую бутылку — атрибут опустившихся людей.
— А ты, как я понимаю, на плаву? Устроился в этой жизни? — заносчиво сказал Никита, почти выкрикнул.
— Да сдурел ты, что ли?! — воскликнул Максим, продолжая тем не менее автоматически сканировать окружающее его враждебное пространство.
— Я сдурел?! Где ты был три года назад? Ведь я тебе писал из Питера. Пытался дозвониться. Где — год назад, когда я в одиночку расхлебывал дерьмо, которое на меня обрушилось? Я сдурел!..
— Да не гони ты! У меня уже давно и адрес другой, и телефон. Да и в Москве я бываю не все время. Не гони! Чем я тебе сейчас могу помочь? Именно сейчас!
Было ясно, что человека заклинило. Он был обижен на весь свет. И это было для него комфортно. Мол, забыли меня, суки, продали и предали! Никто, ни одна падла обо мне не позаботилась, когда мне это было нужно! А теперь я в вас, козлах, не нуждаюсь! Пошли все вон!.. Такие ни за что не признаются, что во всех своих бедах повинны прежде всего они сами, а не «суки», «падлы» и «козлы». С такими мыслями им так приятно не бриться, не менять неделями белье, дуть крепкую «Охоту» или «Балтику» №9 и катиться вниз. Чтобы остановиться ниже уровня поверхности земли, где их начнут обгладывать могильные черви. И это был еще не самый худший расклад. Максим однажды узнал о существовании собачьего питомника, где бультерьерам скармливали бомжей, живых бомжей, выращивая из них убийц и людоедов.