Мастер Чэнь – Москва Нуар. Город исковерканных утопий (страница 20)
— Кого?
— Убийцу, Артема этого.
Когда раскрылась дверь, Артем получил рукояткой пистолета по голове и рухнул на пол.
Но пока он валился, довольно медленно, Максим понял, что это Никита.
«Что за блядская жизнь, — подумал он с тоской. — Во что же, в какое говно ползучее мы все превратились!»
И даже плюнул на пол. Точнее — Никите на замызганную куртку, которая несомненно, была для него спецодеждой.
— Ну, без пяти минут монах, рассказывай, — сказал Максим, когда Никита очухался.
Никита молчал.
— Надеюсь, ты понимаешь, что живым ты отсюда не выйдешь, иуда?
Никита кивнул головой.
— Аркашку — ты?
Никита опять кивнул головой, глядя в пол.
— Рассказывай.
— Я был вынужден.
— У пятилетней дочки лейкоз? — спросил Максим, вспомнив тридцатилетнего паренька, которому он свернул шею, как цыпленку.
— Нет. Я попал на большие деньги. И они взяли жену. Дали три месяца сроку.
— Сколько?
— Пол-лимона.
— Блядь! — взревел Максим. — Что же ты наделал! У меня есть. Есть лимон! Я бы…
— Откуда мне было знать? Все разошлись… Блядская эта жизнь нас растащила в разные стороны.
— Ладно. Слово даю: жену я вытащу. Рассказывай.
…Никита начал рассказывать. Про то, что менеджер программы решил сыграть по-черному. Естественно, в тайне от учредителей, которые выплачивают призовые. Десять лимонов должны достаться игроку, выступающему под четвертым номером. Он ничем не рискует. Потому что менеджер сколотил черную команду, в которую взяли и Никиту. И эта команда, с одной стороны, подстраховывает четвертого номера, не подпуская к нему противников. С другой стороны, — устраняет всех «лишних» самыми разнообразными способами. В том числе и таким, с которым Максим только что столкнулся. Расчет с членами этой ублюдочной команды должен производиться из суммы, которую получит четвертый номер. Никита подписался на шестьсот штук. Сколько достанется остальным, он не знает. Но ясно, что большую часть призовой суммы захапает менеджер.
Когда Никита закончил, Максим протянул ему пистолет с одним патроном.
— За жену не беспокойся. Вытащу, — сказал он. — И без глупостей. Ты ведь знаешь, что моя реакция всегда была лучше. Ясно?
Никита молча кивнул и ушел в дальнюю комнату.
Время замедлилось, почти остановилось. Загустело, как не желающий выливаться из бутылки на морозе концентрированный томатный сок.
За окном заплакал ребенок.
В трубах зарокотала вода.
И стихла.
Наконец грохнул выстрел.
— Вот и все, — сказал Максим. — Одевайся.
Трансвестит, бледный, как перемазанная мелом смерть, вздрогнул.
— Не надо!
— Дурак. Пойдешь со мной. Будешь потом свидетелем.
— Зачем?!
— Не в суде, дурак. Должен же я отчитаться перед инвесторами, с какого бодуна я перебил всех этих скорпионов и отрезал яйца менеджеру перед его лютой смертью!
Максим пересек трамвайные пути, перемахнул через низенький барьерчик, отделяющий зловонный бульвар от смердящей выхлопным газом улицы. И решительно направился к дому с колоннами, впечатывая в дорожку каблуки своих массивных шнурованных ботинок. Менеджеру оставалось жить двадцать минут. А охранявшим его дебилам с выползавшими из-под пиджачных воротников заушными проводками — и того меньше.
Рядом смешно семенит трансвестит в узкой английской юбке и с лицом, с перепугу размалеванным вкривь и вкось.
Со стороны это выглядит так, словно мужчина средних лет, знающий себе цену, выгуливает собачонку экзотической породы.
Сидящий на скамейке бомж, отхлебывающий из чудесным образом доставшейся ему почти полной бутыли крепкой «Охоты», думает: до чего же славный выдался вечерок!
Игорь Зотов
Декамерон
Серебряный Бор
Лицом Рябец походил на череп: худое, с глубоко сидящим белесым взглядом и чуть приоткрытым ртом — вечный оскал крупных желтоватых зубов. В школе за глаза и звали его Черепом, но в глаза опасались, кличку дали по фамилии — Ряба.
Теперь, когда он разменял шестой десяток, черепное сходство обратилось общескелетным: худоба и костистость.
За завтраком Рябец читает криминальную хронику в «МК»: пока размолотит ложечкой попку яйца, пока облупит, пробежит про пропавшую в тайге под Красноярском второклассницу; откусит-пожует бутерброд — про пьяного офицера, застрелившего солдата, отхлебнет глоток суррогатного кофе — про…
В заметке «В Серебряном бору работала частная тюрьма с пыточной камерой» написано, что менты задержали на улице среди бела дня голого бомжа в наручниках, с проломленным черепом и со следами побоев на теле. Бомж назвался «Андрюхой» и успел сообщить, что его пытали в подвале «электричеством и клещами». Адрес прошептал: Вторая линия, 43. Смолк. Довезти «Андрюху» в 67-ю больницу не успели — умер в пробке, не приходя в сознание. Менты — по адресу, но тюремщиков и след простыл. Зато тюрьма знатная — три клетки и еще: электрошокер, щипцы, дыба, испанский сапог и прочая всячина. Два трупа — и тоже серебряноборских бомжей. Ведется расследование.
Рябец отложил газету, поглядел в окно — июль, марево, жара, духота. Покончив с завтраком, сложил в пакет «Marlboro» полотенце, плавки, три больших бутерброда с колбасой (тщательно завернул в ту же газету — протухнут), бутылку воды, бутылку портвейна «777», пластиковый стакан.
Рубашку с коротким рукавом заправил в брюки, на ноги — сандалии. Троллейбусом две остановки до Калужской, и в метро — до «Китай-города». Маршрут вспомнился сам собой, хотя в последний раз он ездил им еще в начале 70-х, когда «Китай-город» звался «Площадью Ногина». Пересадка — и по сиреневой ветке до «Полежаевской». Оттуда спросит.
В окне троллейбуса за эти годы не особо и изменилось: пыль-дома-тополя. Вот мост дугой, и слева тоже мост — с красными вантами, новый по всему. За ним река и Крылатские Холмы. Троллейбус нырнул с горки, остановился на площади. Рябец вышел.
Несколько улиц веером, заборы, за ними — сосны, высокие крыши дач. Рябец посмотрел направо — где-то здесь. Там пивная была, нет теперь пивной. Они тогда из пивной пошли на дачу. Он не пошел, он обиделся, он домой. Болт у него книжку забрал. Щелкнуло в памяти слово — «декамерон». Ну да — дождь ледяной-колючий сечет по пожарищу, в черной жиже каблуком поковырял — обложка обугленная, синяя, буковки витые, затейливые, Болта книжка… Осенью приезжал, перед армией. А как
Жарко, какой портвейн? — купил в киоске пиво и круто влево, в лес.
Рябец уже успел поспать. Здесь же, под ивой. Разморило пиво-солнце. Скорее дрема с быстрыми снами, в них плеск воды, детский визг, женский шепот насмешливый прямо над ним. Глаза приоткроет — никого, штиль. Закроет и по новой — визг, плеск, шепот. И шуршание — пакет крадут?! Никого, дурман полный. Сел, солово глядя на реку, на белую церковь на том берегу — наискосок.
Внизу — ногу вытянуть — чуть плещет-переливается вечерняя вода. Музыка, смех, шашлычный смрад из-за забора на платном пляже. Стучит волейбольный мяч. Чуть ближе в шезлонге — женщина с книгой. Вид со спины: короткая стрижка, складки на шее, край очков, задница. Рябец лезет рукой в плавки, теребит, теребит — без толку. В душе киснет вялая злоба — поперся ведь в такую даль! За пол-Москвы, да что — за всю Москву!..
К женщине подходит другая — помоложе, склоняется, что-то говорит, — белая грудь лезет сдобой из голубого купальника. Рябец опять в плавки — мнет остервенело — ничего. И купол сияет назойливой насмешкой. Недобро косится на церковь, мнет, мнет. Краем глаза замечает, что сдобная за ним наблюдает — на лице помесь отвращения с любопытством. Вытаскивает руку — а просто почесался… Встает — плавки свисают сзади мешком — сковыривается с берега, шумно плывет. Вода не освежает — слишком тепла.
Рябец медленно курсирует вдоль берега, посматривая за сдобной. Вроде и плевать — подумаешь, возбудился; но и неудобно тоже — козел престарелый.
Сдобная уходит, Рябец — к берегу. Вытирается, достает «777»: пить — не пить? Нет, сперва
Сначала идет берегом, обходит пляжный забор, но сразу в молодом сосняке натыкается на голых мужчин — лежат причинами вверху. Рябец стороной, стороной, но дальше — новые нудисты, ловят солнце, растопырив руки. Пидоры — бормочет, забирая левее. Старается не смотреть, но невольно: заросли вдоль реки набиты голыми мужскими телами. Плюет: посреди ведь Москвы!
Сладострастно воображает, как взрывает тротил — гениталии по кустам ошметками — не собрать! Кровавая фантазия успокаивает, Рябец углубляется в лес, тропами выходит к Бездонке. Вечереет, толпы людей тянутся с берегов к выходу из парка. Рябец почти передумал навещать газетный адрес — устал, домой. Идет по Таманской улице, как слева на другой стороне замечает вывеску «Вторая линия». Стоит мгновенье и сворачивает — зря, что ли, ехал?
Улица неожиданно тихая — дачи за забором. Башенки, портики, балконы. Словно и нет рядом полуголого, истомленного жарой люда. Ворота «№43». За ними — новый красного кирпича дом в три этажа. В таких, по представлениям Рябца, живут министры и олигархи. Впрочем, дом производит впечатление нежилого. Рябец как бы нечаянно толкает калитку — та подается с легким скрипом. Дом стоит на месте сгоревшей дачи, полянку за ним с полукругом высоких сосен Рябец узнал. Но тюрьма? Строительный мусор, рамы-двери в заводской упаковке, крыльцо недоделано. На двери желтая полицейская лента — стало быть, вот тюрьма.