Маша Ван – Песочный человек (страница 3)
Тогдашнего владельца завода и сына основателя, Артура Кросби, взяли под арест, но совет директоров обещал в кратчайшие сроки наладить производство и выплатить значительные суммы семьям погибших рабочих.
Из еженедельных приступы вскоре превратились в ежедневные.
Она этого не знала. Уже было во всеуслышание объявлено о выдаче ей муниципальной стипендии на обучение в университете, однако Элизабет предстояло сдать серьезные вступительные экзамены в Оксфорд, и она трудилась вдвое усерднее, все свободное время проводя в библиотеке Грамматической школы для девочек, которую на летних каникулах для нее любезно отпирал местный сторож.
Тогда еще не было ясно, что все пошло под откос. Тогда еще была надежда.
Теренс был не на шутку встревожен состоянием жены, но походы по врачам не принесли значимых результатов. Папа даже возил ее в Лондон на обследование.
У Фло было все в порядке с сердцем, у нее отлично функционировала печень. С легкими и почками также не обнаружилось никаких проблем. Однако мама на глазах истончалась, превращаясь в бледную копию себя.
Поначалу отец скрывал от Элизабет, что дела стали совсем плохи. Теренс отвлекал ее разговорами об университете, о будущем поступлении, о том, что вот-вот цеха, закрытые местным констеблем для дальнейших разбирательств, откроются и все вернется в прежнее русло. К концу августа стало ясно, что этим планам не суждено сбыться.
Стипендия на обучение в Оксфорде должна была быть выделена из местного бюджета, целиком и полностью формировавшегося за счет металлургического комбината Кросби, который много лет был в Уоррингтоне градообразующим предприятием.
Теперь же бюджет был пуст. Компенсации выплатили лишь малой части семей погибших рабочих. Дымовые трубы, возвышающиеся над домами, потухли. Огромный комбинат замолчал на долгие месяцы.
Элизабет решительно отмела предложение отца о продаже дома. Да и с учетом оставшихся выплат по ипотеке этих денег вряд ли хватило бы даже на год университетского обучения.
Вместе с заводом Кросби постепенно начали закрываться места, которые, казалось бы, не имели к металлургической промышленности ровным счетом никакого отношения. Кинотеатры, кафе, пабы. У людей просто не было денег. Развлечения для Уоррингтона остались в прошлом – началось суровое выживание.
Каждое утро отец выискивал объявления в газетах, ходил на собеседования, хватался за любую подработку. Все безуспешно. Денег едва хватало, чтобы покрыть обязательные платежи.
Со складов завода по-прежнему распродавали остатки продукции, а административные корпуса еще функционировали, и Элизабет устроилась туда на полставки уборщицей. Точно так же, как и ее мать много лет назад.
С Фло они теперь виделись редко, несмотря на то что жили в одном доме. Мама поднималась к себе в спальню и подолгу сидела там в одиночестве, запершись.
Но это было неудивительно, ведь приступы теперь случались в самых разных местах. Во дворе дома или на рынке, в молочной лавке или в небольшом парке, куда под вечер пятницы стекалась большая часть жителей.
В такие моменты у Фло будто отказывали слух, зрение и всякая способность понимать человеческую речь. Ее глаза делались неестественно большими, а дыхание тяжелым и хрипящим, будто ей приходилось каждый раз напоминать себе, как совершить очередной вдох. Она старалась не показываться на людях, ведь в таких небольших городках сплетни и пересуды распространяются молниеносно.
Однажды вечером Элизабет вернулась со смены.
В доме было непривычно тихо. Даже в самые паршивые дни Фло старалась улучить час-другой, чтобы испечь свой фирменный пирог с картофелем. Это было условием их нормального существования. Знаком, что с мамой все в порядке, что болезнь ее лишь временная и вскоре все наладится.
Кухня встретила Элизабет рассыпанной мукой, разводами молока на полу, грязной посудой, в беспорядке валяющейся повсюду.
Она взобралась по лестнице за доли секунды, отчаянно постучала, но никто не ответил. Элизабет дернула ручку, и обычно запертая дверь спальни внезапно распахнулась.
Фло, свернувшись, лежала на кровати. Она тихо плакала, и, казалось, очередной приступ вот-вот должен был сойти на нет.
Она окликнула маму и сделала шаг за порог. На секунду-другую в глазах Фло что-то прояснилось, а после она начала кричать, так громко и почти безумно, что Элизабет застыла на месте, в ужасе распахнув глаза.
Мама выставила руки вперед, моля о том, чтобы она не приближалась. Стало очевидно, что Фло боится свою дочь.
От этого ужасного осознания Элизабет инстинктивно дернулась вперед, приговаривая, что все будет в порядке, чем сделала лишь хуже. Плач усилился.
В этот момент в комнату вбежал Теренс. Он накричал на дочь и буквально вытолкнул ее в коридор, хлопнув дверью перед носом.
Позже папа, конечно же, извинялся. Он говорил, что просто растерялся и не понимал, что делал. Что это был один из сильнейших приступов истерии, что это лишь совпадение и такого больше не повторится.
Но все повторялось. Из раза в раз, снова и снова.
Теренс все дни проводил рядом с женой, которая уже не могла обходиться без посторонней помощи. Элизабет стала единственной кормилицей в семье, хотя ее жалованье уборщицы выглядело как насмешка.
Она пробовала наладить отношения. В спокойные дни они могли даже перекинуться парой фраз. Но Элизабет больше не пыталась сжать мамину руку, опасаясь вызвать очередной приступ. Она не обнимала Фло и не делилась тем, чем обычно молодые девушки могут поделиться лишь с матерями.
Фло была все той же, но уже безнадежно далекой от своей дочери.
Отец предпринимал еще несколько попыток обратиться к врачам. Все скопленные деньги были потрачены на очередные обследования, которые в конечном счете не выявили никаких проблем в физическом состоянии Фло.
Об обращении к мозгоправам Теренс и слышать не хотел. Это означало бы, что его жену упекут в психушку до конца ее дней – душевнобольные редко возвращались в общество, практически никогда. Это означало бы признать, что он сдался.
Но отец уверял, что наедине с ним Фло все та же. Что она лишь переживает из-за потери работы. Что нужно немного времени: еще неделя, месяц, год – и она обязательно пойдет на поправку.
Не задавая лишних вопросов, Элизабет собрала небольшой чемодан и отправилась искать работу в ближайший крупный город – Престон, – не без сожалений оставив в Уоррингтоне своих немногочисленных друзей и всю свою прежнюю жизнь. Но она рассудила, что так будет лучше для всех.
Вместе с еще пятью девушками она разместилась в комнате ветхой многоэтажки, подозрительно напоминающей самое первое жилье Элизабет.
Днем она сидела с детьми работниц местной ткацкой фабрики. Платили немного, но это было лучше ее прежней зарплаты уборщицы. А по вечерам подрабатывала официанткой.
Почти все деньги Элизабет отправляла отцу.
Временами Теренс навещал ее. Он приезжал ненадолго, когда Фло становилось лучше.
Элизабет заказывала для него самую большую порцию завтрака в кафе, где работала, а для себя ничего, каждый раз уверяя, что не дождалась его и поела совсем недавно. Она широко улыбалась и врала, что у нее все в порядке. Что ее новая работа – предел мечтаний, а денег с лихвой хватает на все необходимое, даже немного остается на развлечения.
В эти их встречи отец всегда выглядел поникшим. Он почти никогда не смотрел Элизабет в глаза. Потеря работы и возможности обеспечивать собственную семью больно ударила по нему.
Казалось, этот замкнутый круг ей уже не разорвать, пока однажды, промозглым ноябрьским днем, она не наткнулась на непримечательное объявление, висевшее у входа в кафе.
«Только один вечер! Лекция доктора М. Джонаса: Психоанализ и современные методы лечения душевных расстройств».
Элизабет затаила дыхание, уставившись на отпечатанные на желтой бумаге чернильные буквы.
Позже она увидит десятки подобных объявлений, развешанных по всему городу. Она одолжит у соседок четыре фунта и будет питаться раз в день следующие две недели, чтобы сэкономить.
Но седьмого декабря пятьдесят девятого она откроет двери в зал местной баптистской церкви и впервые увидит доктора М. Джонаса, директора лечебницы «Хепн».
Внутренний двор встречает Элизабет тишиной.
На первый взгляд территория клиники кажется необъятной. Она бегло насчитывает около пяти четырехэтажных корпусов из серого камня, над которыми угрожающе нависают гигантские глыбы Ва́тнайёкюдля.
Здесь, должно быть, содержатся не меньше сотни человек, но лавочки вдоль идеально прямой мощеной аллеи, ведущей ко входу в главный корпус, пусты. На клумбах сиротливо ютятся карликовые березы и мелкие кустарники. Местный сад выглядит пустынным и запущенным.
Она замедляет шаг и оборачивается в сторону ворот, но старенький джип Петера уже затерялся среди белоснежных вершин ледника.
Элизабет отвлекается на звук, похожий на далекий раскат грома, хотя в небе ярко сияет солнце. Она встряхивает головой, отгоняя по-детски глупые мысли о побеге, и решительно направляется вперед.
В залитом светом холле отсутствует малейший намек на жизнь. Элизабет неловко переминается с ноги на ногу, вертит головой.
Становится ясно, почему содержание в клинике стоит таких денег. Стены огромного зала отделаны роскошными деревянными панелями, под ногами скользит черный мрамор, а с потолка свисают, переливаясь тончайшим хрусталем, люстры.