Маша Малиновская – Свадебный переполох в Париже (страница 2)

В аэропорту пахло кофе и дезинфекцией. Люди сновали с чемоданами, дети плакали, диктор объявлял посадки на рейсы в Дубай, Стамбул, Калининград. Я стояла у стойки регистрации и чувствовала себя самозванкой. Куда я лечу? Зачем? Что я буду делать в Париже одна?

Но Кира обещала встретить. И я держалась за это обещание, как за спасательный круг.

Регистрация, паспортный контроль, досмотр. Я шла по стеклянному коридору к гейту, и с каждым шагом Москва оставалась позади. Пробки, отчеты, ледяная постель, кот Барон, Андрей с его «Ок» — все растворялось в гуле турбин.

В самолете я села у окна. Рядом оказалась пожилая пара — муж с женой, которые всю дорогу держались за руки и обсуждали, какие сыры купить в Париже. Я смотрела на них и чувствовала, как что-то внутри сжимается. Вот так, наверное, выглядит любовь через тридцать лет брака. Не «Ок», а «какой сыр ты хочешь, дорогая?».

Стюардесса предложила шампанское. Я взяла. Маленький пластиковый стаканчик с пузырьками. Выпила залпом. Потом еще один. В голове зашумело, и я впервые за долгое время улыбнулась.

Самолет набрал высоту. Под крылом проплывали облака — белые, пушистые, похожие на взбитые сливки. Я прижалась лбом к иллюминатору и закрыла глаза.

Четыре часа — и я в Париже.

Четыре часа — и начнется что-то новое.

Я не знала, что именно. Но чувствовала: та самая искра, которая едва теплилась вчера утром, сейчас разгоралась в маленький, но уверенный огонь.

Пожилая пара заказала еще шампанского. Муж поцеловал жену в висок. Она засмеялась.

Я отвернулась к окну и впервые за три года позволила себе помечтать. Не о работе. Не об ипотеке. Не о том, что скажет Андрей.

А о том, что где-то там, внизу, под этими облаками, есть город, где пекут круассаны, светит солнце и где меня ждет подруга, которая верит, что я еще жива.

Самолет начал снижение.

Париж.

Ванная комната

Самолет коснулся полосы мягко, почти неслышно. Я вздрогнула, когда шасси загудели по бетону, и окончательно проснулась. Четыре часа сна урывками, неудобное кресло, соседка справа, которая всю дорогу смотрела какой-то сериал без наушников, и два пластиковых стаканчика шампанского сделали свое дело — голова была ватная, а во рту пересохло.

Париж.

Я прижалась лбом к иллюминатору. Серое небо, мокрая полоса, здание аэропорта вдали — ничего романтичного. Обычный аэропорт, обычный дождь, обычные люди с чемоданами. И только где-то глубоко внутри саднило осознание: я здесь. Я действительно сбежала.

Паспортный контроль прошел быстро. Француз в будке лениво пролистал мой загранпаспорт, поставил штамп и кивнул, даже не взглянув на меня. Я вышла в зону прилета, волоча за собой непослушный чемодан со сломанной ручкой. Колесико скрипело, привлекая внимание редких пассажиров.

Кира стояла у выхода с табличкой. На картонке корявым почерком было выведено: «ЛЕНА ФЕДОРОВА — БЕГЛЫЙ ПРЕСТУПНИК». Рядом был нарисован улыбающийся смайлик.

Я не выдержала и рассмеялась. Впервые за долгое время — не дежурной улыбкой для коллег, а по-настоящему, до боли в щеках.

— Кира, ты с ума сошла.

Она бросила табличку на пол, шагнула ко мне и крепко обняла. От нее пахло лавандой и чем-то теплым, домашним. Я уткнулась носом в ее плечо и вдруг почувствовала, как глаза защипало. Нет. Только не реветь в аэропорту.

— Ленка, ты прилетела, — прошептала она. — Я боялась, что передумаешь.

— Я тоже боялась.

Она отстранилась, оглядела меня с ног до головы и нахмурилась.

— Боже, ты худая, как вешалка. И бледная. Ладно, это мы исправим. Круассаны, вино и никакой работы. Поняла?

Я кивнула, не в силах спорить. Кира подхватила мой чемодан, поморщилась от скрипа колесика и уверенно пошла к выходу. Я поплелась следом.

Машина у нее была маленькая, серебристая, с ароматизатором в виде Эйфелевой башни. Кира болтала без остановки, пока мы выезжали с парковки. Про Светку, которая выбрала платье за десять тысяч евро и теперь рыдает, что оно «недостаточно белое». Про маму, которая приехала из Саратова и требует, чтобы свадьба была «как у людей, с караваем». Про мужа Жана, который сбежал на кухню ресторана и отказывается выходить, пока теща не улетит обратно.

Я слушала вполуха, глядя в окно. Париж за стеклом был серым и мокрым. Дождь стучал по крыше, дворники размазывали воду по лобовому стеклу. Мелькали дома с коваными балконами, кафе с красными тентами, мокрые платаны вдоль дороги. Красиво. Даже в дождь — красиво.

— Я поселила тебя в гостевом доме, — сказала Кира, сворачивая на набережную. — Это рядом с Сеной, тихий район. Там сейчас живут родственники жениха и всякие друзья. Мест не хватает, такой ажиотаж. Но комната у тебя будет своя, не волнуйся.

— Спасибо, — ответила я. — А кто жених?

— Тимур Ибрагимов. Сын какого-то московского бизнесмена. Приятный парень, воспитанный. Светка за ним три года бегала.

Машина остановилась у калитки, увитой плющом. За ней виднелся двухэтажный дом персикового цвета с мансардными окнами. От калитки к крыльцу вела дорожка из мелкого щебня. Вдоль нее росли кусты гортензий — мокрые, тяжелые, с крупными сиреневыми шапками.

— Приехали, — объявила Кира.

Она провела меня в дом. Внутри было светло и пахло выпечкой. Прихожая с зеркалом в резной раме, гостиная с камином, книжные полки, мягкий диван цвета топленого молока. Все чисто, уютно, по-европейски просто.

— Твоя комната на втором этаже, вторая дверь справа, — Кира сунула мне в руку ключ. — Ванная там одна на две спальни, но сосед у тебя тихий, я предупредила. Располагайся, а я побежала. Светка истерит, Жан прячется, мама требует каравай. Увидимся вечером.

Она чмокнула меня в щеку и исчезла за дверью, оставив меня одну в незнакомом доме.

Я поднялась по скрипучей лестнице. Вторая дверь справа. Ключ повернулся легко. Комната оказалась небольшой, но уютной: кровать с балдахином, письменный стол, шкаф, окно с видом на серую Сену. На столе — ваза с лавандой и записка: «Добро пожаловать, Лена! Отдыхай. Кира».

Я бросила чемодан у кровати, стянула мокрую от дождя куртку и села на край постели. Тело ныло после перелета, голова гудела. Я хотела только одного: горячий душ и спать.

Ванная комната находилась через стенку. Я прислушалась — тишина. Сосед, видимо, отсутствовал. Отлично.

Я взяла из чемодана полотенце, халат и косметичку. Прошла в ванную, заперла дверь. Большая комната в бежевых тонах: душевая кабина с прозрачной шторкой, раковина, унитаз, стиральная машина в углу. Все чистое, блестящее, пахнет лавандой — как и везде у Киры.

Я включила воду, дождалась, пока пойдет горячая, и шагнула под струи. Тепло окутало плечи, потекло по спине, по груди, по ногам. Я закрыла глаза и позволила себе расслабиться. Впервые за долгие месяцы. Москва, офис, Андрей, холодная постель — все это осталось где-то далеко, за стеклом иллюминатора.

Я стояла под душем, наверное, минут пятнадцать. Смывала с себя усталость, страх, сомнения. Вода шумела, заглушая мысли. Я почти поверила, что все будет хорошо.

Потом я выключила воду, потянулась за полотенцем и отдернула шторку.

И замерла.

На стиральной машине сидел мужчина. В одних брюках. Босой. Он рассеянно листал ленту в телефоне, даже не взглянув на меня. Светлые волосы взъерошены, на плече — старая татуировка, какая-то надпись на латыни. Широкие плечи, узкие бедра. Он был невероятно, до отвращения красив.

Я стояла голая, мокрая, с полотенцем в руках и не могла пошевелиться. Мозг отказывался обрабатывать происходящее.

Мужчина поднял глаза. Спокойно, лениво, словно видел голых женщин в ванной каждый день.

— Федорова? — уголок его губ дернулся в усмешке. — А ты ничуть не изменилась. Разве что без очков лучше.

Я узнала этот голос. Узнала эту усмешку. Узнала эту манеру смотреть на людей сверху вниз, даже сидя на стиральной машине.

Дмитрий Молочников.

Бывший однокурсник Андрея. Тот самый, кто на нашей свадьбе громко пошутил про «лимиту, которая удачно вышла замуж». Тот самый, кого я терпеть не могла все эти годы за высокомерие, цинизм и грязные шутки.

Он сидел в моей ванной.

А я стояла перед ним голая.

Сердце ушло куда-то в пятки, щеки вспыхнули. Я судорожно прижала полотенце к груди, но было поздно. Он уже все видел.

Соседство

— Ты что здесь делаешь?! — голос сорвался на визг. Я попятилась назад, врезалась спиной в холодный кафель душевой и судорожно натянула полотенце до самого подбородка. Мокрые волосы прилипли к щекам, вода стекала по ногам на пол. — Какого черта, Молочников?!

Он даже бровью не повел. Медленно, с какой-то издевательской грацией, заблокировал телефон и убрал его в карман брюк. Посмотрел на меня — спокойно, оценивающе, как на неудачную картину в галерее, мимо которой проходишь по пути к выходу.

— Принимать душ собирался, — ответил он. — Но, видимо, придется подождать. Ты надолго тут окопалась?

— Это моя ванная! — я все еще прижимала полотенце к груди, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. — Кира сказала, что это моя ванная, а сосед — тихий и незаметный!

— Тихий — это про меня, — он лениво пожал плечами. — А незаметный — это ты загнула. Я, знаешь ли, не умею растворяться в воздухе.

Я открыла рот, чтобы ответить что-то резкое, но слова застряли. Потому что до меня начало доходить. Кира говорила про общую ванную на две спальни. Про тихого соседа. И я, дура, даже не поинтересовалась, кто именно живет за стенкой.