Маша Малиновская – Непреднамеренное отцовство (страница 27)

— Аист, — дрожащим голосом говорит девочка с бантами.

Постепенно дети включаются. Правила игры те же: не двигаться. Но сколько ещё они продержатся, это же дети…

Я настолько напряжена, что чувствую, что моё тело начинает болеть. Мышцы саднят. Мама напротив тоже держится из последних сил, я вижу это по пепельному оттенку её лица.

А может, никто не придёт на помощь? Может, мы, как в том фильме, попали во временную дыру, и никто не знает о нас?

Но нет, нам помогут. Должны! Вон уже слышны сирены. Уверена, это помощь.

На улице слышны крики и разговоры, кто-то отдаёт команды нести тросы.

— Я писить хочу, — кривится мальчишка сзади нас. — Тётя, позови воспитателя.

— Малыш, потерпи немного, совсем скоро сможешь в туалет сходить, — говорю ему, повернув голову.

— Я сейчас хочу, — начинает хныкать. — Сам тогда пойду.

К моему ужасу он начинает возиться на сидении, пытаясь сползти с него.

— Нет-нет, малыш…

Раздаётся лязг и скрежет, автобус резко дёргается и кренится вперёд. Девушка напротив вскрикивает и прижимает к себе дочь. Я тоже крепко стискиваю ладошку Ромки и зажмуриваюсь.

— Боже помоги… — шепчу тихо.

И тут слышу низкий мужской голос.

— Так, выходим по одному. Аккуратно. Сначала дети с передних сидений, потом с задних. Потом взрослые.

Открыв глаза, я вижу, что чуть дальше нас задняя дверь приоткрыта и в неё заглядывает спасатель. Сердце ускоряется — нас спасут!

— Так, ребята, кого называю, встаём и идём вон к тому дяде, — командует воспитательница. Тихонько, не толкаясь, рюкзачки забираем.

Дети по очереди встают и вереницей продвигаются по салону к выходу, где их принимает мчсник.

— Мам, я не пойду без тебя, — хнычет Ромка.

— Пойдёшь, зайка, я почти сразу за тобой. Кире одной будет страшно, нужно её поддержать, пока мы с её мамой не выйдем, ладно?

Ромка переводит взгляд на девочку с сиреневыми бантами и всё же соглашается. Мой смелый мальчик.

Когда в автобусе не остаётся ни одного ребёнка, помогают выбраться и взрослым. И, оказавшись на улице, я глубоко вдыхаю морозный воздух и скорее ищу Ромку, который стоит с остальными детьми возле работников службы спасения и что-то говорит Кире.

Автобус закреплён тросами к ограждению и машинам МЧС. Развороченные края забора, покорёженный металл, дыра в пропасть — выглядит страшно. И мне не верится, что мы, наконец, вне опасности.

Ко мне подбегает Рома, а за ним подходит сотрудник МЧС, спрашивает, нужна ли нам помощь. Трасса почти вся перекрыта за исключением всего одной полосы. Вокруг суетятся люди, уже подъехали родители некоторых детей. Я обнимаю сына и говорю, что нам ничего не нужно.

— Возьмите хотя бы чай, — кивает девушка из скорой, что стоит рядом.

— Чай, пожалуй, возьмём, — благодарю её и беру горячий стакан в руки, согревая ладони.

— Мама, там папа! — Ромка срывается в сторону.

— Стой, куда ты?

Я дёргаюсь за ним, а потом в нескольких метрах вижу Нажинского. Он ловит сына на лету и крепко прижимает к себе, гладит по голове и целует в висок, прикрыв глаза.

И только сейчас, когда внутри этот тугой шар сдувается и места становится будто больше для нормального биения сердца, я понимаю, что по щекам текут слёзы.

32

Мама Киры не может остановиться плакать. Она вроде бы уже успокоилась, но я слышу, как снова носом шмыгает с заднего сиденья. Но ведь и не удивительно после пережитого.

Мы остались с воспитателем, пока за всеми ребятами не приехали родители, а Киру и её маму Нину забрали с собой на машине. Дети болтают, они уже успокоились и немного расслабились, но нам — родителям, произошедшее будет сниться ещё долго. И самое страшное, что тут понимаешь, что ты никак не мог предотвратить или предугадать случившееся. Оно не зависело от тебя, твоей осторожности, подготовленности, продуманности. И что так бывает — пугает. Что несмотря на любой уровень контроля некоторые вещи происходят потому что происходят.

Ярослав тоже всё это время находился рядом. Помогал воспитателю обзванивать родителей, подключил к этому свою секретаршу удалённо. И почти не спускал с рук Ромку.

А вот я будто впала в прострацию. Меня знобило даже в шапке, шубе и тёплых варежках. Я выпила, наверное, стаканов пять горячего чая, но дрожь в пальцах так до конца и не ушла.

И даже в тёплом салоне машины Ярослава меня всё ещё немного трясёт. Я почему-то не могу расплакаться, как Нина, мне на это будто сил не хватает. Наоборот, я застыла, зажалась и хотела лишь только влезть под одеяло и уснуть.

— Нин, всё хорошо, выдыхай, — поворачиваюсь к ней, пытаюсь подбодрить улыбкой. — Уже всё позади.

— Знаю, — она старается говорить ровно, чтобы дети не поняли, что она расклеилась. — Но в голове всё снова и снова происходит. И мне становится страшно.

— Ты проживаешь не то, что случилось, — вдруг вступает в наш разговор Ярослав. — А то, чего не случилось, но могло. Это сводит с ума.

— Да, так и есть, — Нина вздыхает, но, кажется, слова Ярослава помогают ей понять, как немного ослабить напряжение. Что нужно разделить произошедшее и гипотетическое.

Мне его слова тоже западают в душу. Да и вообще, что он сказал их. В голове всплывает картинка, как он обнял сына, как прижал его голову к груди, прикрыв глаза. Это были сильные, неподдельные эмоции. Да и зачем Нажинскому было бы играть?

В груди становится тепло, и я иначе смотрю на него. Сосредоточенный, внимательно следит за дорогой. Он тот же, но в то же время что-то изменилось в Нажинском.

Горький осадок, оставшийся после недавнего вечера, когда он вернулся домой поздно, пьяный и с трофеем в портфеле продолжает отравлять. Но мы никто друг для друга. А с Ромой они отец и сын, и я не имею права переносить свои эмоции на их отношения.

Мы отвозим Нину и Киру домой, они, оказывается, живут от нас буквально через два дома. Мы с Ниной даже договариваемся завтра погулять с детьми в парке по-соседству.

Потом едем домой. Ужинаем. Ромка и Ярослав негромко переговариваются, а я по-прежнему ощущаю себя так, будто слышу всё и вижу через толщу воды. Реакции заторможены.

Ромка выключается рано. Засыпает под мультики на диване в гостиной почти сразу после ужина. Я даже не успеваю ещё загрузить посуду в мойку. Замечаю, что стало как-то тихо, когда Ярослав уже выходит из детской и снова возвращается в кухонную зону.

— Уснул, — говорит негромко.

— Днём не спал, — киваю, вытирая стол и поворачиваюсь спиной к Нажинскому, отряхивая губку в раковине. — Слишком много стресса на сегодня, вот его и выключило.

Ярослав в ответ молчит. Я напрягаюсь, ощущая, что он стоит сзади и не уходит. Близко стоит.

— Соня… — говорит хрипловато, мягко сжимая моя плечи горячими ладонями, а я замираю, почти не дыша. — У меня чуть крышу к чертям не сорвало, когда я подумал, когда только представил, что вас с Ромкой… может больше не быть… в этом мире, в моей жизни. Что я приду домой, а тут снова тишина…

Это будто другой человек. Пылкий, страстный, эмоциональный. Тот, что не боится показывать свои страхи.

Он разворачивает меня к себе лицом, снова кладёт руки на плечи и снова мягко сжимает. Его глаза горят, будто он не в себе. Никакого льда, никакой маски вместо лица. Кажется, будто он сам удивлён тому, что с ним сейчас происходит.

— В те жуткие минуты, пока мчал к месту аварии, я вдруг понял, что вы мне безмерно дороги. Ты и сын. И страх, что я вас потеряю, сковал таким холодом, что дышать больно стало.

Я прикрываю глаза, чувствую, что ресницы стали мокрыми. Его откровенность почему-то придавливает меня не меньше, чем какое-то время назад ледяная холодность. Обжигает больно, цепляя душу.

Он подаётся вперёд, намереваясь поцеловать, но у меня внутри срабатывает барьер. Я выставляю ладонь, упираясь ему в грудь и надеясь, что в этот раз он услышит меня. В глаза посмотреть не решаюсь.

— Соня… — в его шёпоте столько боли, что у меня в груди всё сжимается. — Клянусь, те трусы… это просто дурацкий неприятный розыгрыш. Я не имею к ним отношения.

Я слышу, что ему трудно оправдываться. Не привык, пересиливает себя. И… верю ему. Нажинский умеет быть глыбой льда, умеет быть бесчувственным роботом, но он точно не приемлет ложь.

Но между нами не только тот случай с трусами. Я пока в принципе не готова… с ним.

— Я не могу пока, Ярослав, — сглатываю и говорю с трудом, будто мне пережали горло. — Слишком… слишком много всего.

Он замирает. Сжимает челюсти, а потом медленно убирает руки. Делает шаг назад. Нажинский растерян, оглушён эмоциями.

— Хорошо, — отвечает глухо. — Я готов ждать.

Понимаю, что должна уйти. Прямо сейчас. Иначе я сломаюсь, потому что всё, чего хочу сейчас — это броситься к нему в объятия. Но знаю, что потом буду винить себя, потому что нормальное отношение для меня важно. А от Ярослава этого не было.

Начиная с его предложения и визита опеки. Я ещё долго не забуду тот жуткий страх, что у меня отберут сына. Пренебрежение. Брачный контракт, который он практически швырнул мне в лицо, в очередной раз оставляя без выбора. Давление. Принуждение.

Даже когда мы занимались сексом, мне пришлось сломать себя и потом долго латать.

Поэтому нет, я не хочу.