Маша Малиновская – Непреднамеренное отцовство (страница 19)

— Неужели выживать лучше, чем жить нормально?

— С чего ты взял, что мы выживали? — спрашиваю я в ответ, но не так уверенно, потому что он валит вывернутыми, как ему удобно, фактами, ломая мою уверенность.

— Я проверил. Ты же математик, экономист, София, вот и подумай рационально, чем эта ситуация выгодна для твоего сына.

Он повернулся к рулю и снова завёл мотор, выехал на трассу, будто сейчас мы просто мило поболтали. Признаться, его умение себя контролировать и переключаться на актуальные вещи меня восхищает.

— А что произошло с партнёрами? — всё же задаю я вопрос, чтобы немного разбить давящее молчание через какое-то время.

— Я воздал им по заслугам. Одному из них, точнее, а остальные увидели пример.

— За что?

— Когда-то один из них обманным путём разрушил бизнес моего отца. Сегодня я сделал то же самое.

Он замолкает, да и мне сказать нечего. До конца пути под монументальные аккорды скрипки Вивальди я молча размышляю над тем, от какого непростого и опасного человека я решила когда-то родить ребёнка.

Если бы я только знала тогда…

23

Почти всю следующую неделю мы с Нажинским пересекаемся постолько-поскольку. В офис он уезжает рано, возвращается уже после ужина, но стабильно, каждый день проводит вечером час-полтора с сыном. Они смотрят футбол, играют в шахматы, принцип которых Ромка хватает на лету, чем заставляет меня ещё больше им гордиться.

Только вот совсем не моего одобрения он ищет в эти моменты. Для сына время, проведённое с отцом, едва ли не священно. Уже к вечеру он начинает ходить и поглядывать на входную дверь в ожидании. А я использую эти час-полтора, чтобы отдохнуть и расслабиться в ванной или же наоборот — поработать.

Работы, кстати, у меня прибавилось. И значительно. После выполненного онлайн-заказа через биржу заказчик разместил отзыв на профсайте, и на меня в прямом смысле посыпались заказы. И весьма высокооплачиваемые. Вчера вот даже пришлось отказаться, потому что я ещё не закончила расчёт по предыдущему, а там объём работы большой. Точнее, справилась и отчиталась только за одну часть, а ещё нужно сделать две.

— Мам, папа сегодня задерживается, — хмурится Ромик и усаживается на диван в гостиной, обхватив коленки и уткнувшись в них носом.

— Сынок, возможно, у него какие-то дела на работе. Так бывает, — отвечаю ему, убирая со стола остатки ужина. — Вы всю неделю вечера вместе проводили.

— Наверное… — вздыхает сын, в очередной раз удивляя меня своей взрослой реакцией и отсутствием капризов. — А он тебе не звонил?

— Нет, — пожимаю плечами. Сложно объяснить сыну, что мы с его отцом не в таких отношениях, чтобы звонить друг другу и предупреждать, что задерживаемся на работе. — Давай, пей молоко и готовься ко сну, завтра рано в сад вставать, Ромашка.

— Ладно, — вздыхает он. — Но если папа придёт, а я ещё не успею уснуть, ты меня позови, пожалуйста, мам, хорошо?

— Хорошо, зайчик, — киваю и достаю из микроволновки стакан тёплого молока.

Ромка выпивает молоко, полоскает рот и шлёпает босыми ногами в спальню. Я иду за ним. Уже и саму в сон клонит, но мне нужно закончить хотя бы один из расчётов. Главное, не уснуть первее Ромки, пока буду ему сказку рассказывать.

И даже поставленный рядом с его кроватью включенный ноутбук не помогает мне не отключиться уже после слов «а третий сын Иван-царевич выпустил стрелу, и улетела она…». Сладкое сопение сына убаюкивает меня, и я, прижавшись к нему, тоже засыпаю.

Вскакиваю как от толчка.

Сначала ощущаю дезориентацию, пытаясь понять какое вообще сейчас время суток.

Ромка спит, рядом у кровати на полу стоит мой ноутбук, экран которого погас и перешёл в режим ожидания, только лампочки на боковой панели мигают, выдавая, что машина находится в рабочем режиме.

Перевожу взгляд на запястье — электронные часы показывают половину второго. Глубокая ночь, сын тоже спит крепко. Но вот кое-кто в доме точно не спит, потому что я слышу доносящиеся звуки музыки.

Это удивляет. Нажинский совсем, что ли, — музыку посреди ночи врубать?

И неважно, хард рок это или Вивальди — спать мешают одинаково.

Я набрасываю халат и выхожу в коридор. Прислушиваюсь и определяю, что музыка доносится из кабинета Нажинского.

Ладно, вроде бы в Ромкиной спальне не очень слышно, поэтому решаю туда не ходить. Что-то мне подсказывает, что не стоит этого делать. Может он очень занят, и музыка ему нужна, чтобы сконцентрироваться?

Забираю ноутбук из комнаты сына и иду к себе. Заползаю под одеяло, уговорив себя завести будильник на пять утра и поработать перед сборами в сад.

Но уснуть у меня не получается. То ли слышимость у меня тут сильнее, чем у Ромы в комнате, то ли Нажинский сделал громче.

В два часа ночи-то?

Совсем уже.

Покрутившись в тщетной попытке уснуть ещё минут двадцать, я сталкиваю сердито одеяло и встаю. Снова набрасываю халат и топаю в сторону кабинета Нажинского.

Стучаться, наверное, бесполезно, но я всё же стучусь для приличия. И, конечно, никакого действия это не возымело, так что со спокойной совестью нажимаю на ручку и толкаю дверь.

Нажинский сидит в кресле ко мне спиной. Из-за высокой спинки видны только локоть одной руки на подлокотнике и предплечье второй, свисающей со стаканом тёмного алкоголя, зажатой в пальцах.

Ночь. Вивальди. Виски.

Его способ расслабиться?

У меня для тебя плохие новости, Ярослав Юрьевич, это вряд ли поможет.

Я подхожу ближе в надежде, что он уснул. Вижу на столе пульт от стерео, беру его и выключаю музыку.

— Какого чёрта? — слышу недовольное, а потом кресло поворачивается.

Впервые вижу Нажинского таким несобранным. Волосы всклокочены, рубашка небрежно расстёгнута на несколько верхних пуговиц, рукава засучены. Ярослав кажется помятым и уставшим. Во отсутствующем взгляде хмель.

— Сейчас два часа ночи. Ты теперь живёшь не один, помнишь? — складываю руки на груди.

Я переступаю с ноги на ногу, когда буквально физически ощущаю его взгляд, которым он медленно проходится по мне сверху вниз, а потом обратно. Будто ощупывает, отчего мне хочется плотнее запахнуть халат.

— Не один… — тянет и хмыкает иронично. — Я всегда один, София. Всегда…

Ярослав обращается ко мне, но возникает ощущение, что предназначены эти слова не для меня.

Он одиночка. Я это почувствовала ещё тогда, когда стажировалась. Человек, никого не подпускающий к себе, в своё личное пространство. Понимал ли он сам, что его ждёт, когда заявился к нам с Ромкой в Элисту? Осознавал ли, что так или иначе, как бы он ни пытался прогнуть нас под свой мир и свой уклад, жизнь его неминуемо изменится?

Вряд ли.

— Ярослав, мне очень жаль, что у тебя было сложное детство, — снова лезу не в своё дело, за что тут же готова отругать себя. — Но ты должен понять…

— Блядь, вот только жалеть меня не надо, Соня, — с его губ срывается горький смешок, а потом он делает большой глоток из стакана. — Жалость — самое мерзкое и унизительное, что могут испытывать люди в твою сторону.

Лучше бы я попыталась уснуть под Вивальди. Потому что это абсолютно бессмысленный спор. Но я зачем-то его продолжаю.

— Если она искренна, то ничего плохого не несёт. Это лишь значит, что кому-то хотя бы в малой степени не всё равно.

Ярослав несколько секунд смотрит на меня, прищурившись.

— А тебе, Соня, — снова делает глоток. — Тебе хоть в малой степени не всё равно?

По плечам бегут мурашки от его взгляда и тона. И осознания, что я с этим странным и совершенно непредсказуемым человеком в квартире совсем одна. Романа я не считаю в этом случае.

Становится совсем неуютно, и я решаю, что мне будет лучше вернуться к себе. А лучше к Роме. У него кровать широкая, рядышком лягу.

— Я пойду, Ярослав. А ты… лучше идти спать уже тоже.

Да, ему точно пора. Особенно если судить по бутылке, в которой нет добрых двух третей.

Я разворачиваюсь, чтобы уйти, и вдруг вздрагиваю, когда на моём запястье сжимается крепкое кольцо мужских пальцев.

— Ты не ответила.

— Отпусти, — пытаюсь вырваться, но Нажинский не позволяет. Держит крепко, а потом и вовсе дёргает на себя, вынуждая завалиться ему на колени.

— Ответь, Соня, — одной рукой он удерживает меня, а пальцами второй фиксируюет голову за подбородок боком к нему. — Тебе не всё равно?

Его горячее дыхание, смешанное с горьким ароматом дорогого алкоголя, обжигает кожу на щеке и вызывает волну мурашек по спине.

Страшно.