Маша Гладыш – Он принадлежит моей мертвой дочери (страница 3)

Ещё через пять минут редакция задремала в отсутствие людей.

Настя осторожно выглянула в коридор, убедилась, что осталась одна, накинула передник, в котором делала уборку, на свое похоронное платье, надела перчатки и пошла в зал, где проходили переговоры.

Двери после встречи остались распахнутыми. На длинном столе напротив каждого стула лежала стопка бумаг, набор ручек и нетронутая бутылка с минеральной водой.

Рядом с высоким средневековым креслом стояла кружка Маргариты – Настя видела её на столе у главной в её кабинете.

А у стены был разложен стол, сервированный для фуршета.

Ни одно блюдо, приготовленное Настей, не было тронуто.

– Если им так не понравилось, почему Люба меня нахваливала? – кажется, Настя произнесла это вслух.

***

На другой день Люба пришла раньше обычного и отвела Настю в кабинет Маргариты:

– Приберись тут до её прихода. Я отойду, но ты уже знаешь, что ни в коем случае не надо ничего трогать. Да? Не хватало тебе убить Свету еще раз.

Настя кивнула и бросила косой взгляд на урну с прахом. Да она к ней и пальцем не прикоснется.

Принесенные накануне цветы провели ночь без воды и ожидаемо повяли, поэтому Настя первым делом избавилась от них, а когда развернулась в пакетом к двери, чтобы вынести мусор в коридор, нос к носу столкнулась с Маргаритой.

– Ой, – воскликнула Настя от неожиданности.

– Доброе утро, – Настя, которая не видела до этого Маргариту в полный рост, удивилась, какая она маленькая и миниатюрная. Особенно в чёрном безразмерном балахоне. – Обрежь цветы и отдай их Свете.

Настя проворно взяла у Маргариты розы и едва сдержала крик: острый шип проткнул палец, кровь испачкала зелёные листья. Настя поспешила перехватить цветы другой рукой и пошла, было, к выходу, чтобы смыть с цветов свою кровь, но Маргарита задержала её.

– Да, хотела отметить, что ты прекрасно готовишь. Мои гости вчера были в восторге. Так что считай тебе повезло – вечером в субботу у меня будет небольшой вечер памяти. Только для самых близких. Я хочу, чтобы ты позаботились об ужине. Оплата в двойном размере. Ровно в три Владимир будет ждать тебя у подъезда. Не опаздывай.

***

К утру субботы палец, который Настя уколола о Светины розы, все еще болел. Более того, он раздулся, как вулкан перед извержением, и пульсировал. Это был отличный предлог, чтобы отказаться и не ехать к хозяйке, но ровно в три Настя послушно спустилась вниз и безропотно села на заднее сиденье дорогой машины.

Владимир бросил на нее короткий взгляд, удостоверился, что пассажирка на месте и тронулся с места.

Вскоре знакомые городские пейзажи сменились однообразной загородной дорогой. И чем дальше они уезжали от Москвы, тем сильнее чувство беспокойства вытесняло «все будет хорошо», которое Настя внушала себе накануне.

И как она не подумала, что вечер, для которого ей предстоит готовить, будет проходить не в городе? Недаром за ней отправили телохранителя.

Загородный дом главного редактора находится неблизко: они выехали за пределы Москвы уже, как минимум, полчаса назад, а все еще, не сбавляя скорости, мчали по трассе. И хотя в марте темнеет уже не так рано, как в феврале, но, скажите на милость, во сколько же она вернется домой? Если это, кончено, входит в планы ее хозяйки.

С другой стороны, что с ней может произойти? Маргарита зажарит Настю и подаст гостям в качестве главного блюда? Ерунда.

Так себя успокаивала Настя. Бредовая идея, что она может стать жертвой какого-нибудь сатанинского обряда по воскрешению обожаемой Светланы, упорно не покидала ее. Надо при случае сказать Маргарите, что с невинностью Настя покончила пару лет назад. На всякий случай. Если им вдруг позарез нужна кровь девственницы.

Прошло еще полчаса, и они, наконец, свернули с трассы на идеально заасфальтированную дорогу, петляющую между сосен.

Опасения, что дом Маргариты окажется зловещим замком посреди дремучего леса, к счастью, не оправдались. Дорога закончилась обыкновенным, пусть и элитным дачным поселком.

Владимир остановил машину возле высоких кованых ворот, сквозь которые Настя разглядела пухлый трехэтажный особняк, выполненный по моде позапрошлого десятилетия в стиле дворянской усадьбы.

Дверь, как и положено, открыл дворецкий. Только не старый и надменный, а молодой и преувеличенно веселый, чем не вписывался в полную скорби жизнь Маргариты.

– Привет, ты Настя? Вообще-то слуги у нас заходят через черный ход.

Настя отпрянула

– Серьезно?

Но парень широко дружелюбно улыбнулся, весьма довольный собой.

– Шучу, конечно. Пойдем, провожу тебя на кухню – ты же не против, если мы будем на «ты»? Меня, кстати, зовут Степан.

Очень скоро выяснилось, почему он в доме скорби позволяет себе неуместное веселье: Маргарита еще не приехала, а комната ее отца, расположена на третьем этаже, в противоположном крыле дома, до куда смех и радость не доносятся, а хранит приличия хорошо воспитанная чинная тишина.

Если бы не веселый дворецкий дом действительно можно было назвать «обителей горя и печали». Свет везде приглушен, чтобы его блеск, надменно озаряющий роскошь обстановки, не мешал хозяевам придаваться грусти и воспоминаниям о былом счастье, которое когда-то, наверное, обитало и здесь. Если оно действительно здесь когда-либо обитало. Не похоже что-то.

Все зеркала в доме были завешаны, точно хозяйская дочь умерла только вчера, а пространство между ними плотно занимали портреты. Не фотографии, а именно портреты, писанные художниками на заказ.

Со всех сторон на Настю смотрела Света: в разном возрасте, но обычно в ярких, резко контрастирующих с преклонной угрюмостью дома, нарядах. Иногда среди множества «Свет» встречались картины, с которых ухмылялась юная Маргарита. Как ни странно, но несмотря на пережитое горе, она мало изменилась внешне – напоминала… бабочку. Пеструю, яркую, беззаботную.

Настя, которой на ум пришло это сравнение, даже усмехнулась про себя. Придумается же такое!

Когда Настя, следуя за Степаном, прошла все парадные комнаты (он как будто старался удовлетворить ее любопытство и проводил маленькую экскурсию), они свернули в коридор, обе стены которого были увешаны фотографиями. Здесь Настя впервые увидела реальное изображение Светы и подумала, что художник – возможно по просьбе матери – сознательно приукрасил от природы миловидные черты лица погибшей девушки, сделав ее невероятной красавицей. Ее муж был также до чертиков красив, как в жизни. Как она назвала его про себя, увидев в первый раз? Дьявол. Дьявол и есть. Только фотографии не смогли запечатлеть его взгляд – взгляд искусителя. Наверное, именно поэтому Настя придумала ему такое прозвище.

Впрочем, фотографий Дьявола по сравнению с остальными членами семьи было немного. Всего пара удачных свадебных, совместных со Светой, снимков. И то их повесили так высоко, что Настя со своими ста шестьюдесятью сантиметрами едва ли могла как следует их рассмотреть.

Стоп. А зачем ей вообще их рассматривать? Зачем ей рассматривать ЕГО? Почему его идеальное лицо притягивает ее внимание снова и снова? Может потому, что Настя вдруг поняла: что-то не так. Если она встанет на цыпочки, вытянет шею и получше рассмотрит, то, возможно, и поймет…

– Эй, ты чего застряла? – окликнул ее Степан. – Ужин сам себя не приготовит, а Маргарита с Егором приедут уже через полтора часа.

Егор. Так зовут мужа покойной дочери Маргариты?

На безупречно чистом столе в огромной кухне (и очень современной, в отличие от редакционной столовой) Настя нашла подробное меню, а в холодильнике, как обычно, полный набор продуктов, закупленный заблаговременно. Поскольку времени оставалось немного, она быстро переоделась и приступила к готовке, предварительно отгородившись от внешнего мира наушниками.

Полтора часа пролетели незаметно, но, когда Степан, уже не такой веселый и беспечный как вначале, а наоборот суровый и непроницаемый, пришел на кухню и сказал, что готов помочь накрыть на стол, у Насти уже все было готово.

– Они приехали? – догадалась Настя.

Степан прижал палец к губам и кивнул.

– Только тебе надо переодеться. Будешь вместе со мной прислуживать за столом.

В четыре руки они быстро уставили блюдами по всем правилам этикета сервированный Степаном стол, после чего Настя, следуя указаниям дворецкого, отправилась в комнату при кухне, где ее ждала униформа прислуги.

Чтобы попасть туда, ей надо было снова миновать коридор с фотографиями. Она надеялась, что на этот раз, без Степана, она сумеет как следует рассмотреть снимки, но еще издалека поняла, что там кто-то есть.

Голос Егора Настя слышала лишь единожды, в кабинете Маргариты, и, хотя сейчас он звучал несколько иначе, она сразу его узнала. И сердце от чего-то заколотилось. И волнение сделало ее застенчивой и робкой.

Настя не стала сворачивать в коридор, а точно преступница затаилась рядом: то ли собиралась подслушивать, то ли ждала, когда муж Светы уйдет, не столкнувшись с ней.

Егор разговаривал по телефону. Возможно, он искал уединения, потому что чем дальше Настя оставалась невольным свидетелем его беседы, тем меньше ей хотелось быть обнаруженной.

Дело в том, Настя могла поклясться, безутешный вдовец с кем-то безбожно флиртовал, используя обаяние, которое в первую встречу она не увидела за маской холодной отрешенности, и магией голоса, пленившей ее еще в при первой встрече.