Маша Гаврилова – Я обязательно уволюсь (страница 6)

Я была уверена, что Антон – это навсегда. Я не сразу стала такой – сначала мне не казалось, что Антон навсегда. Я не стремилась к общению с ним. Мы только учились вместе и попали в одну компанию добрых друзей. Сначала я его не замечала: он не был лидером, не был и душой компании. Просто приятный человек. Всё изменилось в конце первого курса. Я пришла на день рождения одноклассницы и не знала там никого, только Антона. Он познакомился с именинницей совсем недавно на презентации журнала «Патриот», который она же основала. Совпадения случайны. Антон рассказал мне это и ушёл в соседнюю комнату, потому что на таких мероприятиях обязательно передвигаться. Я осталась, подумала, что одноклассница пригласила его, потому что он смазливый.

На диване я сидела в одиночестве, пока в комнате не начался концерт под гитару. Я такого не любила и ушла в зал, где стояло много еды. Стояла еда, и стоял Антон. Он подошёл ко мне, а я так и не успела придумать, что ему сказать. Он, видимо, тоже. Я сказала: «Ты знал, что антоним к слову “патриот” – дефектор?», и мы проговорили весь вечер. Он был внимательным, смешно шутил и добывал мне закуски. Я очаровалась. Наверное, Антон сочувствовал моей потерянности, хотя потерянной я не была. Меня это тронуло. С тех пор я иногда думала об Антоне.

Потом наша большая компания вся рассорилась, но Антон продолжал общаться со мной: улыбался, когда видел в коридорах университета, спрашивал о делах и каких-то мелочах. Мне льстило, что он знает обо мне так много. Он всегда задавал вопросы о кошке Окрошке, о моей учёбе, о моих поездках. Мы были подписаны друг на друга во всех соцсетях, но я ничего не запоминала из его жизни, там особо и нечего было запоминать – какие-то незнакомые мне друзья, размытые фотографии Москвы и всё это очень редко. Поэтому обо мне мы говорили в деталях, а его я всегда спрашивала одинаково: «Ну как дела?» Он обычно отвечал скупо, но тепло и с доверием. Это очаровывало ещё больше. Постепенно я ловила себя на мыслях об Антоне чуть чаще, к ним примешивался оттенок страданий. Мне хотелось видеться вне стен университета, общаться больше. И совсем не хотелось встречаться с ним. Тогда я и решила: я люблю его.

Однажды, уже на втором курсе, я опоздала на пару так сильно, что решила не идти. Вместо этого бродила по старым неухоженным коридорам, водила руками по неровным бледно-зелёным стенам. Не хотелось ничего, и я пошла в столовую. Иногда я так делала: приезжала в университет, но не могла заставить себя пойти на пары и просто сидела, жевала и что-то читала. День был скучным, я снова печально думала о будущем. Я училась на кинопродюсерку. Когда поступала, хотела создавать фильмы, как у Лизы Холоденко, Агнешки Холланд и Аньес Варды. Но это были мысли наивности молодого птенца. Мне не хватало важных продюсерских качеств: целеустремлённости, напористости, уверенности, социальности. Продюсерка должна всё время знакомиться с новыми людьми, поддерживать контакт со старыми, быть в центре событий, словом – посвящать социальности всё свободное время. И, только достаточно хорошо нарастив социальный капитал, можно приступать к карьере как таковой. А я совсем не хотела всё время общаться и стараться, мне сложно было быть тараном, да и незачем. Так я осталась без мечты и не знала, как себе помочь. Меня радовали только походы в рестораны со вкусной едой.

В столовую зашёл Антон. Я тут же встрепенулась, помахала ему. Он подошёл, улыбнулся в ответ и пошёл за чаем и печеньем с брусникой. Вернулся и спросил: «Почему грустишь?» – «Карьерный кризис». Он посмотрел на меня с сочувствием и одновременно так, как будто бы знал что-то, чего не знала я. «Не нравится твоя карьера?» Я рассмеялась, уловив ироничную интонацию в его вопросе. «Не нравится. Хочется заканчивать с карьерой прогульщицы и начать жизнь с чистого листа». Антон дожевал печенье, накрошил на стол и сказал: «Предлагаю сделать начало ярким. Пойдём!» Антон впервые предложил мне как-то провести с ним время, и я пошла удивлённая, улыбчиво-натянутая.

Мы шли вниз по главной лестнице куда-то, где я никогда не была, – в подвал? Мы спустились на минус первый этаж и стали идти по тёмному тоннелю или подвалу. Было темно, влажно и некомфортно. Я взяла Антона за руку без задней мысли, от страха. Антон включил фонарик на айфоне. Вдалеке хлопнула дверь, и я вцепилась ногтями, поцарапала его ладонь, а он мягко и успокаивающе сжал мою. Наконец появились свет и другая лестница, ведущая наверх. Эту лестницу я никогда не видела, потому что одна по тёмным подвалам не ходила. А наверху оказалась копия нашего первого этажа, только всё было очень узким. Это место было радостью, большим открытием, личным музеем Антона.

– Это тайная часть здания. Оно старое, раньше в нём жили дворяне-аристократы. Здесь, наверное, было их убежище. Интересно, чего они боялись? Может быть, они прятали здесь декабристов или собирались на тайные встречи?

– Как романтично, что ты привёл меня сюда.

Антон смутился:

– Здесь тихо и можно побыть одному. Я прихожу сюда, когда устаю от пар и мне нужно подумать.

– Обычно так делают главные герои подростковых сериалов.

Мы посмеялись.

Везде были пыль, гнилые доски, битая посуда. Я поранилась о маленький осколок, кровь потекла весело и активно. Антон обмяк, беспомощно смотрел на меня и на рану. Я вытерла кровь бумажным платочком, сказала: «Не обращай внимания». Он ответил: «Тогда мне придётся сесть к тебе спиной».

Мы уселись на длинный стол, болтали очень долго, на улице был закат, мы видели его через маленькое окошко. Антон показывал свои находки и рассказывал про них. Графин с отломанной ручкой, кусок кожи с красивыми узорами.

– Совсем никаких сокровищ.

– Это место – сокровище. Тут можно играть в пиратов. Начать карьеру Джека Воробья.

Слово «карьера» ударило по ушам. Я снова вспомнила про свой кризис. Вместо улыбки я начала серьёзный разговор:

– Вот скажи, ты уже знаешь, чем будешь заниматься?

Антон очаровательно смутился. Я видела, что он знал. Я видела, что он уже всё спланировал.

– Помнишь, у нас был курс по программированию? Я быстро понял, что продюсером у меня стать не получится. И пошёл дальше заниматься программированием. А сейчас меня позвали на стажировку младшим аналитиком, но там легко. – Я видела, что ему стыдно, как будто он виноват в этом успехе. – Ты точно ещё что-то найдёшь, а если не найдёшь – то оно найдёт тебя само.

– Пока сама меня находит только очень дорогая, но вкусная еда.

– Ну вот! Можешь открыть свой ресторан или кафе. – Он сказал это мягко и дружелюбно, без издевательства. В словах Антона всегда была доброта. Или в его взгляде. Этого я ещё не выучила.

Антон повернулся ко мне – проверил, удалась ли шутка. А вот я обычно говорила скорее едко:

– Ты прав. Нужно открыть своё кафе, делать там самый вкусный онигиразу в Москве. Потом получить мишленовскую звезду. А потом сделаться небольшой сетью.

Антон не понял, шучу я или нет, на всякий случай поддержал:

– Я буду приходить к тебе так часто, как смогу.

Мы вернулись обратно, взяли куртки и вышли из здания университета. Нам было нужно в разные стороны, мы попрощались. Он уходил, а я стояла и смотрела ему в спину. Снова думала о случайности совпадений – он оказался рядом со мной там, где был нужен. Я поняла: Антона потерять нельзя – и присосалась к нему пиявкой.

К концу второго курса я хорошо выучила Антона. Он был не сложнее таблицы умножения. Точнее, не проще. Антон существовал по правилам, строго их держался. А я не понимала ни правил, ни Антона. Он был такой очевидный и такой непроницаемый одновременно. Моя любовь стала спокойной, мысли о романтике и отношениях ушли. Любить Антона стало удобно и приятно. Мне было хорошо проводить с ним время, мы нравились друг другу и изредка виделись в нашем тайном месте – убежище аристократов. Любовь к нему не причиняла мне больших мук, и я хотела оставаться в этом моменте ещё долго. Мою любовь к нему хотелось положить под стеклянный колпак и лелеять, ухаживать за ней, следить, чтобы не умерла.

Иногда любовь к Антону переполняла меня. Я это понимала, если перед сном слишком долго думала о нём. Как только это случалось, я игнорировала его. Не отвечала на сообщения, не приходила на встречи, избегала мест, где он мог быть. Он никогда не спрашивал, что происходит. Перерывы бывали разными по длительности.

Однажды мне пришлось притворяться больной две недели. Я сидела дома, чтобы не столкнуться с ним в университете или на улице, и писала всем, что у меня грипп. Не хотелось всех обманывать, но и исчезать из жизни Антона насовсем тоже не хотелось. А просто так сказать правду было нельзя. «Привет, я не хочу с тобой видеться, чтобы любовь к тебе успокоилась».

В другой раз мы не общались полгода. Тогда мне хотелось касаться его лица, греться о его тепло и слушать его шутки, отвечать на них. Вместо этого я прочитала сообщение «встретимся сегодня в убежище?», не ответила, а он не стал писать дальше. Он уехал по обмену в Нидерланды, и мы долго молча смотрели истории друг друга в инстаграме[1]. Но это кончилось, ведь Антон был навсегда. Однажды я опоздала на пару, и было свободно место на задней парте около только что вернувшегося Антона. Я села, он улыбнулся, и молчание прекратилось. За полгода случилось не так уж и много, но что-то случилось. Мы обменивались новостями, хотя занятие тоже было ничего, досократики меня интересовали. Но Диоген и рядом не стоял с изменениями в жизни Антона.