Маша Гаврилова – Я обязательно уволюсь (страница 23)

Я зашла в старый офис настороженно, ушки на макушке, и не поверила своим глазам. Отделы разделили между собой перегородками, и опенспейс перестал быть слишком уж опен. Перегородки выглядели хлипко – и всё-таки были огромной радостью. Хоть какая-то приватность. Остальное не изменилось: страшные столы, неудобные кресла. Только компьютеры куда-то пропали. Наверное, их сдали в ремонт или на металлолом.

В кухне стояли большие коробки. Я нашла Аню, и она объяснила:

– Мы переезжаем в другой офис.

У компании сменился директор, и начались огромные перемены. Новый директор провёл интервью со всеми работниками и наувольнял бесполезных и беспомощных людей. Так ушла Ангелина.

И моя старая-новая работа приносила мне много радости. Аня учила, на самом деле учила. Исправляла ошибки, поддерживала. В первые дни я тряслась, боялась сделать что-то неправильно, но Аня никогда не была недовольна. Она выращивала из меня взрослую птицу, белую лебедицу.

Немножко привыкнув к новой работе, я наконец смогла написать Алисе, она тут же ответила мне – видимо, обрадовалась. Алиса, как и я, была без сил. Мы перебрасывались снежками-печалями, передавали их друг другу. Алиса хотела увольняться. Ей надоел детский сад, она переросла его. Больше ей не хотелось быть инди-музыкой, а кем хотелось быть, она ещё не знала. Ей подкидывали фрилансы друзья, ещё она преподавала школьникам литературу. Это были автоматические действия, параллельно она искала себя: проходила онлайн-курсы по дизайну, архитектуре, учила питон. Я шептала по ночам: «Вот бы у неё всё получилось».

Мы переписывались каждый день, но ненавязчиво. Я по секрету рассказала Алисе, что маркетинг всегда интересовал меня, но я не понимала, как к нему подступиться. Алиса удивилась: «В смысле, всегда знала, что у тебя есть талант продавать?» Я отправила много эмоджи: клоун, каменное лицо, чувак в очках, улыбающийся смайлик со слёзкой, плавящийся смайлик. Это значило «нет».

Я имела в виду другое: меня окружали талантливые художницы, некоторые из них мне нравились. Они занимались важными делами: политическим искусством, экопросвещением, деколониальными исследованиями – тем, что было не зря. Я мечтала, чтобы об их творчестве слышали и говорили. О творчестве Лены, которая всё-таки решила сделать фотопроект про свою семью и сейчас была в Республике Коми, в деревне бабушки.

Алиса удивилась: «Ты всегда знала, что хочешь этим заниматься?» Я отправила много плачущих эмоджи. Это значило «конечно же нет». Но это желание – быть в тени и представлять тех, с кем чувствую солидарность, – давно зрело внутри меня. Я не мечтала о карьере художницы, но хотела как-то быть полезной. А потом пришла Аня со своим предложением. Я поняла тогда: мне нужна именно такая работа. У меня не было времени остановиться и подумать – я бралась за всё, что предлагал рынок труда; я должна была выжить.

Алиса отправила мне много сердечек.

Антон приехал в Москву. Внезапно, без предупреждения, как он умел. Мне написала об этом Лена, хоть мы и не общались. Я удивилась, предложила встретиться: попить латте-чай в новой кофейне на Китай-городе. Только мы двое, как было раньше, до переезда Антона. На эту встречу я пришла на пятнадцать минут раньше, так сильно мне хотелось узнать все новости. Лена опоздала, на ней была самая некрасивая её одежда, как будто она наряжалась с закрытыми глазами. И всё равно она выглядела роскошно. Она безо всяких пауз и приветствий сказала:

– Мы с Антоном снова вместе.

Глаза у неё не горели. Они были совсем сухие и впалые, как будто она давно не спала или постарела за один день. Лена не выглядела счастливой, не звенела любовью и смотрела на меня как на чужачку. Как будто я была шкатулкой с воспоминаниями, о которых хотелось забыть.

Антон смазанно объяснил Лене, что ему нужно в Москве забрать какие-то вещи и повидаться с семьёй. И нежно смотрел на неё и был ласков. Она была холодна, но всё-таки ещё любила его.

Я переехала в центр, поэтому вернула Лене ключи от квартиры с нетронутыми зубными щётками. Лена наконец объяснила секрет квартиры. Это была квартира родителей, но они перебрались за город в большой красивый тёплый дом. А за квартирой оставили присматривать бабушку. Она обставила квартиру всем необходимым – ждала, когда Лена с Антоном поженятся и переедут туда, поближе к ней. Бабушка и слышать не хотела про дом Антона с королевскими комнатами и камином. Бабушка жила доступными ей мечтами: своя квартира, стабильность, семья, спальный район за МКАДом. Она как будто никогда не видела Лену и её желания. Но Лена и сама их не видела теперь.

Антон пригласил нас – меня, Лену и Алису – увидеться в дорогом красивом ресторане. Он предупредил, что платит за всех. Я облегчённо выдохнула, денег много у меня не бывало, я откладывала финансовую подушку, как советовали блогеры. Мы с Алисой встретились заранее, чтобы прийти вместе и не дать неловкости поглотить нас. Антон ещё никогда никуда нас не звал и тем более не платил. Наоборот – меня он всегда просил вернуть деньги, даже если покупал мне картошку фри и апельсиновый сок в «Макдоналдсе».

Лена и Антон уже сидели в ресторане, о чём-то неспешно разговаривали. Они подходили этому богатому месту, Лена в бордовом облегающем платье, Антон весь в чёрном. Я всматривалась в Антона. Мы не виделись всего три недели или что-то около того, но всё поменялось. Оказалось, Антон не был навсегда. Я всё ещё любила его, только эта любовь тоже стала шкатулкой с воспоминаниями. По ней проводишь пальцами с нежностью, гладишь её и никогда не открываешь. Прошлое должно оставаться прошлым.

Антон перешучивался с Алисой, Лена расслабленно улыбалась, молчала и много пила. Время текло, я смеялась, все смеялись. Мир слегка кружился и вдруг стянулся: Антон встал и начал речь, которую, видимо, заранее написал на бумажке и выучил – настолько механически она звучала.

– Мы собрались не просто так, а по очень важному поводу. Передо мной сидит человек, с которым я хотел бы провести остаток своей жизни. Человек, которого я люблю годами.

Алиса смотрела с интересом, сдерживала смешки. У меня забилось сердце от ужаса. Лена сидела с лицом мёртвой селёдки и не дышала. Антон сбился, набрал воздуха, сказал:

– Выходи за меня, – и взглянул на Лену.

Она не была рада. Она смотрела на Антона так, как будто бы его стошнило на стол или как будто бы он обкакался. Посетители ресторана с любопытством наблюдали, как у Антона не получается открыть коробочку с кольцом. Лена остановила его, положила ладонь поверх его рук и коробочки. И тихо прошептала:

– Давай выйдем и поговорим?

Они в этой своей красивой одежде пошли на улицу, забыли надеть пальто, а мы с Алисой не стали их останавливать. Пока они разговаривали, я и Алиса ели вкусную еду, хвалили инжир в тарталетках и каннеллони со шпинатом и моцареллой. Мы обе притворялись, что всё в порядке и такие события случаются с нами каждый день. Я нервно пила шампанское, делала огромные глотки. Когда закончилась бутылка, Лена и Антон вернулись. Они были красные, оба заплаканные и несчастливые. Лена сказала Антону: «Увидимся» – и ушла, даже не попрощалась с нами.

Антон был потерянный, я смотрела на него с жалостью. Меня окончательно отрезвило то, насколько отдельно от реальности он существовал и не видел простых вещей. Мой гастрит уже прошёл, прошла и боль от любви к Антону. Он эмигрировал, оставил меня в прошлом, и общаться с ним не хотелось. Как и Лене, мне нужно было время.

Двадцать третьего февраля у Алисы был выходной, и мы наконец встретились. Алиса была уставшей, синяки под глазами некрасиво обвисли. Это всё много дней без выходных, как она мне объяснила. Я знала, что такое работать без выходных. Я не знала, как сказать ей об этом так, чтобы не раскрыть мою тайную работу с выгулами. И я не сказала ничего – сочувственно погладила по плечу. Алиса улыбнулась угасшей лампочкой.

Мы пошли гулять по Москве. Снежок красиво падал, было скользко, вокруг лежали небольшие сугробы. Мы обе очень любили Москву и обошли её всю по центру. Как будто съели серединку лаваша.

Мне нужно было столько всего рассказать ей. Про новую-старую работу, про квартиру Лены, про друга-который-вышел-из-дома. Всё, что не стоило обсуждать в переписке. Алиса слушала и слушала, смеялась там, где я смешно рассказывала, поддерживала там, где я рассказывала грустно. Она тоже много думала об Антоне и тоже начала забывать его. Я поскользнулась и сказала: «Наверное, это знак, что нужно перестать обсуждать Антона». Алиса улыбнулась. Алиса улыбалась, и было совсем невозможно понять, о чём она думает. Она взяла меня за руку – такая трепетная и нежная. Я радовалась этому жесту. Алиса всегда делала только то, чего хотела.

Около Арбата взрывался самый зловещий салют в мире. Низкий, шарообразный, ярко-алого цвета. Он был похож на фонтан крови и гремел тысячей выстрелов. Салют напугал нас, встревожил – подступал страх, будущее несчастье. Алиса снова взяла меня за руку и повела подальше, но эти звуки ещё долго шумели у меня в ушах. Слова друга-который-вышел-из-дома уплотнялись, превращались в реальность.

И мы встретили его, друга. Он выглядел невзрачно: грязно-серая куртка, чёрные спортивки, чёрный рюкзак. Я узнала его со спины по торчащим кудрям. Подошла и молча обняла. Даже если бы это оказался другой мужчина, мне не было бы стыдно. Я слишком скучала. Друг обрадовался, крепко прижал к себе. Мы молча стояли на Тверской и обнимались, я дышала ему в пуховик. Он осторожно разжал объятья, сказал, что ему пора, и на прощание прошептал: «Уезжай». Мне не было дела до его предупреждений, я хотела узнать, как его дела, хотела рассказать об изменениях в своей жизни. Но он не стал спрашивать и быстрым шагом отдалился от меня и моей любви.