Маша Гаврилова – Я обязательно уволюсь (страница 21)

И вот я вернулась к флегматичной женщине. Врач пробормотала: «Так-так-так». Ей мои анализы сказали то, чего не говорили другим врачам. У меня и правда был гастрит. Самый настоящий гастрит. Никаких обманов, никаких недоразумений. Мне хотелось растрясти эту грузную спокойную женщину и радостно повторять, что всё это время я жила с болезнью, а не страдала от менструальных болей, от стресса, от переедания, от недоедания, от диареи и запора. Во всём были виноваты бактерии хельветика пилории внутри меня. Они устроили плантацию в моём животе.

Гастроэнтеролог смотрела на мою радость с непониманием. Сразу было видно, что у неё никогда не было гастрита. Или ей всегда верили, всё-таки она врач.

Она сказала:

– Сейчас я выпишу вам лечение, пропьёте в течение двух недель антибиотики, и посмотрим на динамику. Не пугайтесь, если почернеет язык, это может быть реакция на одно из лекарств. До свидания!

Я взяла бумажечку с рецептом, поскакала в аптеку, дурацки улыбаясь. День был праздником, невероятной радостью. Мы с гастритом давно были готовы к расставанию, и наконец оно стало возможно. В аптеке рецепт даже не спросили, вручили лекарства за огромные деньги. Одну десятую моей зарплаты. Но я даже не переживала из-за этого – наконец в моей жизни случились сразу несколько хороших вещей: новая работа с добрым начальником и скорое исцеление большой боли. Дома я прыгала и хохотала. Кошка Окрошка спряталась, испугалась, что я совсем потеряла голову. Я взяла её на руки, поцеловала в носик, поцеловала в лобик, покружила и отпустила. Она сбежала в комнату соседки, но это было ничего страшного. Весёлая музыка играла на всю квартиру, я отмечала день здоровья. Жизнь налаживалась.

Жизнь наладилась ненадолго. Я узнала обо всём от Алисы случайно. Мы сидели в баре, лениво грызли сухарики с чесноком. Показывали футбол, я болела за команду в синей форме, Алиса не болела и смеялась над тем, как я выпадала из разговора и смотрела в телевизор над её головой. Параллельно мы жаловались на работу. Она упомянула Антона, а я, слегка размякшая, повторила его имя:

– Антон-Антон…

Алиса опустила глаза, потом внимательно посмотрела на меня:

– Уже скучаешь?

Сердце дрогнуло – что-то случилось. Но я ответила честно:

– Всегда по нему скучаю.

– Значит, будет тяжело. Нам всем будет непросто.

Что-то случилось, а я мне никто не сказал.

– Что-то случилось?

Алиса посмотрела на меня непонимающе:

– Я думала, ты знаешь. Он уезжает в Нидерланды.

Что-то случилось. Антону предложили работу за Очень Большие Деньги. И он согласился. Странно было это слышать. Я никогда не знала, любил ли он вообще свою работу как таковую, без контекста однокашников-коллег. Казалось, что он работает, потому что нужно как-то занять время и потому что все должны работать. Он ничего не умел понятно объяснять, поэтому ни я, ни Лена даже не понимали до конца, что он делает, что он изучает и зачем. Он всё время копошился, читал-смотрел – и опять же я думала, что это для вида, на автомате. Видимо, ему всё-таки нравилось айти и он хотел расти дальше. Или он хотел сбежать.

– А как же Лена?

– Я точно не знаю, но вроде они обсуждают отношения на расстоянии. А может, и расставание. Лучше спросить у неё.

Ничего спрашивать я не собиралась. Лена всегда мне рассказывала всё сама, а значит, и тут должна была рассказать, но почему-то не рассказала. Алиса говорила что-то ещё, я не слушала. Ноги тряслись, руки тряслись, нос не дышал. Алиса была слишком пьяна, чтобы заметить. Мы выкурили сигарету, одну на двоих, и разошлись. Я всё ещё дрожала.

Каждый день я по несколько раз проверяла, нет ли новостей от Лены. Но она ничего не писала, ничего не выкладывала. Я даже на секунду представила, что Антон её убил. На третий день я не выдержала и написала Лене сама: «привет, какие новости», хотя никогда раньше так не писала. Лена ответила фактами: «готовлюсь к отъезду Антона», «уедет уже через три дня», «сейчас всё обсуждаем». И больше ничего.

Я первая предложила Антону попрощаться. Он сам вряд ли вообще подумал о такой идее. Всё-таки мы не родня и не лучшие друзья. Мне было наплевать, я хотела провести с ним хотя бы пару последних часов. Мы встретились в кафе на районе. Антон весь вечер смотрел на телефон, я весь вечер смотрела на Антона не таясь – всё равно не заметит. Не заметил.

Он совсем застыл, как будто мы не были знакомы. Не улыбался, ничего не говорил. Только иногда виновато поднимал глаза. Мы выпили горячий шоколад и съели большой кекс. Через полтора часа он сказал, что ему пора. Я стала туманом, воздушным змеем, дымом. Живот неприятно сжался, напомнил, что скоро меня будут ждать большие неприятности. На это было всё равно. Я стала дымом и не смогла сказать на прощание ничего путного, я вообще не могла говорить, не могла дышать. Антон небрежно обнял меня. Так не прощаются с теми, кто дорог. Но у меня всегда были открыты глаза на Антона, поэтому я не удивилась и не расстроилась. Только живот начал болеть как никогда. Наконец гастрит был вовремя.

Нужно было плакать или даже рыдать, и кто-то другой так бы и сделал. Мне плакать или рыдать не было нужно. Мне нужно было покричать, сломать тишину, разобраться в своих чувствах или запутаться ещё сильнее. Лишь бы прожить их, а не стать бессловесным поленом, как сделал Антон.

Таблетки от гастрита быстро начали действовать, и в этом было много облегчения. Больше не приходилось терпеть, сжимать ладони до синяков. Я могла бы дышать свободой, восторгаться жизнью без боли. Но меня предали, бросили, оставили сразу два близких человека, два солнца погасли.

Сразу две утраты были слишком даже для меня. Я думала, что безработица – самое страшное, что случалось со мной; я ошибалась. Меня перестали радовать вещи, которые я обожала раньше. Я больше не улыбалась, только иногда смеялась над очень уж смешными шутками. Об Антоне я думала не слишком часто, но эта потеря окутала меня, как ласковое одеяло, и я не могла сопротивляться нежности моей горечи. Меня будоражили только редкие сообщения Антона. Сообщения «как дела?» и фотографии из его новой жизни без подписей. Я надеялась, что наконец почувствую освобождение от этой назойливой любви. Вместо этого я стала зеркалом печали.

«Пожалуйста-пожалуйста, пусть это закончится». Я говорила это про себя, я говорила это вслух, я плакала в пушистое плечо Окрошки. Всё было зря. У Антона была новая жизнь без меня. Моё тело исчезло, пропало, растворилось. Я не понимала своих габаритов, врезалась в стены и поверхности. Случайные прикосновения незнакомцев в метро беспокоили и заставляли вспоминать, что я состою не только из двух мыслей и трёх слов. Таких физических контактов я старалась избегать. В остальное время я была туманом, воздушным змеем, дымом. Наконец мой самообман всплыл. Я хотела ему сказать. Я хотела, чтобы он знал, что я люблю его. Я была готова отдать десять лет жизни за встречу с ним.

Я стояла у дома Антона и прощалась с когда-то нашим общим районом: хозяйка моей квартиры решила повысить аренду, и нам с Окрошкой нужно было куда-то переезжать. Но я об этом не думала, я смотрела на хмурые дома жилого квартала «Печальный». Я бывала здесь всего пару раз, но отчётливо их запомнила: дома, которые сливаются с тучами, и злыдни-охранники. Ничего приятного, кроме того, что тут жил Антон, в этом месте не было. Лена появилась внезапно, неожиданно и совсем не вовремя, подошла хмурая, похожая на все эти дома. Её лицо побледнело, похудело и состарилось. В общем, она переживала расставание как должно.

Её не удивило моё присутствие, или оно было ей безразлично. Она только посмотрела на меня измученно, кивнула и шагнула к дому. Я пошла за ней.

В квартире ничего не изменилось. Антон, наверное, взял только самое необходимое. В ванной так и стояли две зубные щётки, гитара висела на стене. Даже свою любимую кружку он оставил, в неё Лена налила мне чай. Наверное, вещей недоставало в ящиках и комоде, но об этом знала только Лена.

Она стала рассказывать, что был день, когда она хотела серьёзно поговорить, предложить семейную терапию. В этот день Антон пришёл очень молчаливый, немного печальный. Лена не смогла начать этот разговор. Вечером она тихонько плакала, а Антон не смотрел на неё и думал о чём-то своём. Спустя пару дней он сказал ей: «Мне прислали оффер на работу в Нидерландах». Лена ничего не ответила, а Антон собрал вещи и улетел. Он не предложил Лене уехать с ним, вместо этого оставил её в Москве, сказал, что она может жить в его квартире. Лена жила, но это было ненадолго. Она хотела сбежать как можно дальше от их общей жизни, от бывшего счастья. Всё ей напоминало об Антоне. Я не знала, как больно ей должно быть, но подозревала, что больнее, чем мне. Лена потеряла жизнь, я потеряла мечту.

Я сидела в квартире Лены в комнате Лены и смотрела на закат. Эта квартира ни разу не упоминалась в наших разговорах, но вот оказалось, что на самом краю Москвы у Лены стоит пустая квартира. Лена предложила мне тут пожить, пока я ищу новое жильё. Окрошке квартира нравилась – можно было безнаказанно драть ковры. Мне квартира нравилась меньше: от ковров было душно и пыльно. Было видно, что квартира не Ленина, а кого-то повзрослее: родительская или бабушкина. На стенах висели картины с натюрмортами, в кухне стоял сервант в темно-зелёных цветах, холодильник был увешан магнитиками из поездок.