Маша Драч – Невеста криминала (страница 53)

После осмотра ко мне приходит неожиданный гость.

Натаниэль?

Он приносит корзину с фруктами. Она внешне чем-то похожа на ту, которую мужчина когда-то подарил нам со Стасом после ужина. Тот беззаботный вечер в ресторане сейчас кажется таким далеким.

Я неожиданно радуюсь присутствию человека, которого почти не знаю. Но я знаю другое. Натаниэль — друг Стаса. А это самое главное знание, которое мне сейчас необходимо.

Он мягко улыбается мне, присаживается рядом и по-отечески нежно сжимает мою ладонь. Отец в моей жизни никогда не участвовал, но если бы он был, то непременно вел себя точно так же.

Прикусываю нижнюю губу. Стараюсь собраться с силами и духом, но как это сделать, если ни того, ни другого совсем не осталось?

— Как он? — спрашиваю тихим хриплым голосом.

Натаниэль скорей догадывается, о чем я спрашиваю, нежели понимает.

В груди становится тесно, когда я замечаю, как он опускает взгляд. Горло сжимает спазм. Мне так страшно. Мне так больно.

Мой взгляд мечется и падает на корзину, в которой я замечаю красный блестящий бок яблока. Почему яблоки у меня, а не у него? Они ему нужнее. Он же их просто обожает.

Мне плохо. Не физически, а морально.

Натаниэль крепче сжимает мою ладонь. Я не могу лежать. Меня всю словно изнутри выкручивает. Я привстаю и тут же оказываюсь в объятиях мужчины. Он мягко удерживает меня, а затем обнимает и я окончательно отпускаю себя. Плачу у него на плече как маленькая. Ни говорить толком сейчас не могу, ни думать.

Натаниэль утешает меня, приглаживает мои растрепанные волосы и с помощью переводчика в смартфоне обещает, что святые нас не оставят в беде.

Когда приходят медики я добровольно позволяю им вколоть мне успокоительное.

Глава XLIV.

— Сеньорита Алмазова, как вы себя сегодня чувствуете?

— Прекрасно. Лучше и быть не может. Ничего не болит. Синяки и ссадины почти исчезли, — бодро отвечаю и плотней кутаюсь в шаль, которую мне любезно подарила жена Натаниэля — Елена.

Сегодня такая странная погода. Совсем не летняя.

— Меня интересует не физическая сторона вашего состояния, — вежливо поясняет психолог.

Из больницы я выписалась почти две недели назад. Натаниэль взял меня и Зиму под свое крыло, пока… Стас не придет в себя. В физическом плане я и вправду не так уж и сильно пострадала. А вот в душе творится полный раздрай. После всех тех истерик, что я устроила в больнице мне порекомендовали посетить несколько встреч с психологом.

И вот он здесь. Это уже вторая наша встреча. Я стараюсь быть бодрой и веселой, чтобы поскорей закончить процедуру. Да и лишних проблем Натаниэлю доставлять не хочу. А еще… Только за вот этим фальшивым фасадом беззаботности я еще хоть как-то, но могу существовать и функционировать.

— Со мной со всех сторон всё в порядке, — улыбаюсь.

— Что вы сейчас чувствуете, сеньорита Алмазова?

Мой психолог отлично говорит на английском и акцент у него значительно мягче, чем у меня. Я воспринимаю наши беседы как возможность подтянуть язык. Не более.

— Ничего.

— Ничего?

— Да, всё верно. Ни-че-го.

— Сеньорита Алмазова, в проявлении эмоции нет ничего постыдного или запрещенного. Неважно: положительные они или отрицательные.

— Хорошо, — я немного расправляю плечи, удобней устраиваюсь в кресле и нервно закидываю ногу на ногу. — Я чувствую спокойствие и расслабленность.

Психолог скользит по моим крепко скрещенным рукам и ногам многозначительным взглядом.

Да, я вру и даже не собираюсь по этому поводу краснеть.

— То, что случилось с вашим другом…

Я вскидываю голову. Слишком резко, как чёртова преданная собака, которая вдруг услышала голос любимого хозяина.

Ничего не могу поделать со своей реакцией. Даже когда кто-то говорит о Стасе, как о друге, у меня сердце замирает.

Моя бы воля, я днями и ночами дежурила у постели Стаса, но меня никто туда не пускает. Боятся, что мне хуже станет и в целом я пока должна лишний раз не отсвечивать в городе. Опасность еще присутствует. Насколько мне известно, Бармалей впрягся, чтобы поскорей закончить всё это.

— Он мне не друг, — шепчу и словно опадаю в кресле, будто кто-то вытянул из меня позвоночник.

— А кто?

— Муж.

Пусть это звучит как бред, ведь мы давно разведены и толком не успели побыть в официальном браке. Мне плевать. После всего, что случилось Стас не может остаться для меня просто другом или любовником, или врагом моей семьи.

Стас Дымов — мой муж. Муж, который подставился под пули, чтобы защитить меня.

Я часто прокручиваю в памяти ту злополучную ночь. Корю себя за то, что сделала. Вспоминаю последние секунды, когда Стас еще был в сознании. Он так резко всё это провернул. Я думала, что он лежит раненный там, на дороге. А он… Скорей всего просто прикинулся, чтобы обмануть нападавших. Ему нужно было каким-то образом спасти Зиму или… убедиться, что он жив. А я, решив, что Стаса ранили, ринулась его спасать. А по итогу… Теперь он не может прийти в себя.

В уголках глаз начинают собираться слезы.

— Вы имеете полное право злиться или плакать из-за того, что случилось с вашим… мужем, — объясняет психолог и делает несколько пометок в своем блокноте-книжке.

— Да, я знаю. Мне нужно прожить эти эмоции, записать в дневник все свои мысли. Чаще проводить время на свежем воздухе. Перестать себя винить за то, что с ним произошло, — проговариваю скороговоркой, чувствуя, что плотину вот-вот прорвет.

— Для начала хватит только вашего честного ответа. Что вы сейчас чувствуете, сеньорита Алмазова?

Я хочу просто встать и уйти. Не знаю, куда и как надолго, но я продолжаю сидеть, потому что перед глазами уже всё нещадно плывет. Губы дрожат, нос закладывает, а в горле становится больно от колючего комка.

— Злость, — всхлипываю. — Я чувствую злость и беспомощность. А еще стыд.

— Почему стыд?

— Потому что я до последнего сомневалась в нем. Да, у меня были на то причины в прошлом. Но в настоящем Стас делал всё, чтобы защитить меня. Он любил меня, а я… вместо того, чтобы в ответ любить его еще сильней, сомневалась. Не верила ему. И только теперь, когда он пожертвовал ради меня собой, я поняла, какой дурой была.

Я еще очень долго плачу. Психолог молча подает мне сухие салфетки. Мы беседуем больше двух часов. Я волшебным образом не исцеляюсь, но мне и в самом деле становится чуточку легче, когда выпускаю эмоции наружу. Впервые после тех своих истерик в больнице.

После встречи я возвращаюсь в свою маленькую спаленку, которую мне выделила Елена. Их с Натаниэлем дети давно выросли и упорхнули из родительского гнезда, поэтому места для гостей предостаточно.

Вытираю салфеткой нос и торможу у дверей, когда слышу грохот в соседней комнате. Там остановился Зима. Он определенно родился в рубашке, потому что его буквально пытались подорвать в машине, а этот любимец фортуны отделался лишь легким испугом и ожогом на руке. До сих пор не могу в это поверить, учитывая, что видела его там, на дороге, и боялась, что он умер.

Осторожно подхожу к дверям, что ведут в комнату Зимы. Заглядываю в небольшой зазор и вижу, как он бьет кулаком по стене.

— Что ты творишь?! — врываюсь внутрь.

Замечаю на полу разбитый мобильник, который ему подарил Натаниэль. От прежнего остался только расплавленный пластик.

Зима игнорирует меня и наносит еще парочку бешеных ударов ни в чем невиноватой стене, отчего весящая картина угрожающе вздрагивает.

— Нас приютили, а ты чужой дом сейчас по кирпичику разберешь, — ругаю его и смотрю на вторую его руку. Ту, которая обожжена и в бинтах. Боюсь, что сделает ей только хуже.

Зима тяжело сквозь зубы выдыхает и беспомощно прислоняется лбом к стене. Высокий, худой, но силищи в нем всё равно предостаточно.

— Что случилось? — я поднимаю с пола мобильник и кладу на стол.

— Отвали.

Раньше меня такое отношение могло бы сильно задеть и обидеть, а сейчас не прошибает ни на йоту.

— Отвалю, когда скажешь, что случилось. Или ты просто так решил кулаки о стену почесать?

Мы с Зимой не друзья и даже не приятели. Но после случившегося уже невозможно считать друг друга совершенно чужими людьми. К тому же он заботился о безопасности Сони и Серёжи. Пусть и по поручению Стаса.

Он бросает в мою сторону раздраженный и слегка удивленный взгляд. Затем резко бросается ко мне и хватает за предплечье той рукой, которой недавно молотил по стене. Она у него вся красная и кое-где даже проступили капли крови.

— Позвони ей!