Марьяна Сурикова – Между Призраком и Зверем (СИ) (страница 78)

Сколько времени я боролась, а когда сдалась, сразу всего и лишилась. Потому что радость была эфемерной, ненастоящей, недолгой, вот и ускользнула из рук. Ведь я понимала, что так и будет, но не справилась с собой. Проиграла в самом конце долгой битвы. А Кериас никогда не обещал иной награды, кроме ослепительных воспоминаний о солнце, воде и его прикосновениях.

Люби он по-настоящему, как умеет человек с целой душой, нашел бы способ удержать рядом? Ведь Эвелин говорила тогда, разделенная душа способна полюбить один раз за всю жизнь и то, лишь когда живы две половинки, и обе откликаются на это чувство. Но в Кериасе две разные сущности стали единым целым, и императору никогда не познать глубины чувства, выпавшего на мою долю. Для этого оба мужчины должны были полюбить до своей гибели и отдать сердце одной женщине – мне. Но Вернон находился под влиянием граней и был скован ими, точно льдом, а Кериас, как утверждал император, видел во мне Инессу. Ведь именно на ней Зверь женился, а со мной никогда не поднимал этой темы. Наверное, ту женщину он действительно любил, как и Ириаден.

Я вдруг решила написать записку, что уезжаю прямо сейчас. Не хотелось ждать официального указа, но в итоге часть букв поплыла, а бумага промокла от слез. Затем я бросилась к гардеробной, принялась рыться в нарядах, собираясь упаковать свои вещи, но все они оказались богатыми платьями фаворитки. По сути, из личных вещей оставался лишь браслет на запястье, его я давно считала своим, однако с отчаянным упрямством принялась нащупывать застежку и не смогла расстегнуть. Не потому, что оказалось сложно потянуть за тонкий шнурок, ослабляя его, просто не готова оказалась расстаться с Кериасом и неважно сколько раз убеждала себя в обратном.

– Уезжаешь? – тихий голос заставил вздрогнуть и застыть посреди комнаты.

Кериас стоял возле смежной двери наших покоев, возвышаясь на ее фоне темнеющим силуэтом, и от понимания сути его вопроса, осознания, что уехать придется, силы меня разом покинули. Их больше не хватало ни на лихорадочные метания, ни на беспочвенные обвинения, ни даже на просьбы. Ноги ослабели, пришлось опуститься на оказавшийся рядом стул.

– Уезжаю рано утром, ваше императорское величество, как только рассветет. Вы не согласны с этим решением?

– Согласен, – короткий ответ и сердце упало.

– Вы вынуждены отослать меня?

Зачем я пыталась вложить в его уста мной же придуманные оправдания? Чтобы его ответ не звучал столь безжалостно?

– Вынужден, Миланта, – он словно смягчился, вероятно, ощутив мою боль. Хотя я изо всех сил сдерживалась, она все же исказила мой голос при последнем вопросе. Кериас подступил ближе, хотя меня тихонько потрясывало, и ужасно не хотелось, чтобы он увидел. – Ты снова перешла на вы, Миланта?

Император хотел коснуться моего плеча, а я отшатнулась. Слетела со стула и обогнула его, поставив между нами преградой. Вцепилась в спинку и попросила:

– Не трогай, пожалуйста.

– Только не начинай эту игру снова, Миланта.

Он злился? Был недоволен? Думал, я пытаюсь разыграть оскорбленную невинность? Что он испытывал сейчас? Его душе было хоть чуточку больно?

– Нет, я не начинаю, но не вижу смысла продолжать. Ты вынужден, я верю, и завтра утром уеду. Расстанемся по-хорошему, Кериас.

Склонив голову, чтобы скрыть набежавшие на глаза слезы, совершила ошибку. Выпустила его из виду, а Кериас мягко скользнул мне за спину и вдруг обхватил за плечи. Прижал крепко к своей груди, хотя я пыталась вырваться, и заговорил яростно, торопливо:

– Вынужден, потому что получил послание. Враги не справились со мной и решили сделать ставку на тебя. Они еще уповают на мое безумие и надеются вызвать приступ, убив любимую фаворитку императора. Пока шло становление, я слишком сильно нуждался в тебе и порой просто физически не выходило скрыть эту потребность. Говорят, если устранить тебя, владыка снова лишится разума.

Ох! Они решили, император безумно влюблен? Разве могли посторонние понять истинную суть этих отношений? Я бы и сама не смогла, окажись на их месте. Захотелось горько рассмеяться.

– Я укрою тебя в безопасном месте.

Да, пока будешь подыскивать жену, а потом, возможно, даже вернешь в свою постель, если тяга к шаане не ослабнет с течением времени и на большом расстоянии.

– Мы пустили слух, будто магия чудесным образом исцелила прежнюю болезнь, но не все верят.

Его шепот, дыхание на коже, почти объятия – это все сводило с ума, пробуждало бессильные отчаяние и ярость, а еще тоску. Да, я тосковала по нему, словно уже уехала далеко-далеко, на край земли, в самое безопасное место, что подыскал для меня император.

Однако он превосходно умел планировать. А значит Кериасу ничего не стоило изобразить гнев, скомкать в руках некое письмо у меня на глазах во время разговора с советником, а теперь изображать бессилие. Какова цель? Если захочет вернуть, я не буду противиться, ведь его вынудили обстоятельства.

– И ты получил послание именно сегодня, сразу после слов советника? Как кстати они собрались покуситься, когда настала пора отправить меня подальше.

– Миланта, – тон его голоса вдруг показался холоднее льда, – не стоит.

Конечно, не стоит. Не нужно пререкаться с владыкой империи, ведь твоя жизнь в его руках. Я через это уже проходила, правда, тогда меня заставляли слушаться через боль и с помощью магии. А сейчас и без нее боль оказалась очень сильна, даже слишком для меня одной.

– Уйди! – я вырвалась из его рук, развернулась, оттолкнула и мимо него бросилась к двери.

Поймал, снова поймал на полдороге.

Я налетела на вытянутую руку и попала в западню. Кольцо сомкнулось за моей спиной, когда он крепко сцепил ладони, и сколько ни вырывалась, ни билась, не смогла выскользнуть.

Бурное дыхание распирало легкие, однако стоило лишь на миг замереть, как капкан вдруг сдавил сильнее. Кериас притянул к себе, склонился, целуя, а я увернулась. Его губы скользнули по щеке и шее, ниже, к ключице, и я всхлипнула. Как глупо уворачиваться, если любое его прикосновение действует одинаково: кружит голову, отнимает разум, ослабляет решимость. Вцепившись в черные волосы, попыталась оттолкнуть его голову и эти губы, но добилась иного.

Он отклонился и разжал руки так резко, что я пошатнулась, а Кериас снова поймал. Легко подхватил на руки и понес в спальню.

– Не смей, не смей меня трогать! Отпусти!

Он снова послушался – отпустил, но я упала спиной на кровать и даже не успела вскочить, как ладонь мужчины легла на мою грудь, придавив к постели. Ленты еще одного искушающего наряда мгновенно развязались под его пальцами, и скомканное платье отлетело на пол. Я вновь отталкивала вызывающие трепет ласковые руки, ускользала от требовательных губ, извивалась, сопротивлялась, царапалась, как дикий зверек, и проиграла перед сумасшедшим натиском. Сломалась под напором собственных чувств, разбуженных бесстыдно-откровенными поцелуями.

В какой-то момент поняла, что тело не отклоняется прочь, а гнется послушной лозой ему навстречу. И Кериас чутко уловил эту перемену и тогда резко вошел в меня, не услышав и слова протеста. Я оказалась совершенно беспомощной, даже не смогла закрыть глаза, чтобы не любоваться его лицом, красивым, с резкими чертами, искаженным требовательной жаждой и горькой нежностью. От резких движений становилось так тесно внутри, а темп нарастал. Кериас все яростнее вдавливал меня в кровать и словно не мог остановиться. Его сила, вырвавшаяся вместе со страстью, пугала. Она закручивала воздух в спирали, трепала полог кровати, пронзала мое тело, отчего сердце заходилось в бешеном стуке. Растрепавшиеся черные волосы щекотали лицо, собственный пот стекал по вискам, застилал глаза, а тяжелое прерывающееся дыхание мужчины заглушало звуки остального мира. В этот момент он казался мне не знающим жалости, сострадания, но я склонна была винить его во всем, даже в собственном безумном желании.

Вдавливая ногти в четко обозначившиеся мускулы, я хваталась за его плечи, выгибалась от каждого толчка. Тело вбирало в себя императора и двигалось вместе с ним, отвечая владыке, подчиняясь.

Разум понимал одно – от поймавшего добычу зверя не убежать. Даже если кусать губы, заглушая крики удовольствия от обжигающих, совращающих ласк, и убеждать себя, будто ненавижу за то, что слишком сильно полюбила. Самообман тут же развеялся, как только поймала его взгляд, полный страсти, огня, нетерпения. Он говорил без слов, что я единственная, объяснял, как остро нуждается во мне, вводил в заблуждение, будто весь мир сейчас лежит у моих ног.

Обольстил, солгал, убедил.

Я слышала звук осыпающихся радужных граней, хрустальный мелодичный звон расколовшейся на части вселенной.

Задыхаясь на его плече и медленно приходя в себя, вспоминала этот распаляющий, сжигающий дотла взор. И забывшись на секунду, вдруг произнесла его имя, снова выдав свои чувства и разрушив стену притворства. А он собрал в горсть мои волосы, сжал в кулаке, жадно втянув их аромат. И когда я закрыла глаза, слушая его сбившееся дыхание, прошептал: «Миланта». По-особому, горько и сладко, так что звучание каждой буквы ударяло с оттяжкой в самое сердце.

Еще только раннее утро, но карету уже подали к ступеням дворца и раскрыли ворота. Впереди и позади гарцевали на лошадях вышколенные атрионы, а лица их были скрыты защитными масками. В кармане моего дорожного плаща лежало разрешение на проезд через все заставы страны, подписанное самим императором. Он передал его в минуту прощания, когда взял мою руку, поднес к губам, а потом вдруг провел большим пальцем по запястью, оставляя на нем странную метку. Она вспыхнула, серебрясь вязью необычного символа, отдаленно напомнившего своими очертания цветок вереска, и исчезла. «Пришло время ее проявить, – сказал тогда Кериас, – для твоей защиты».