Марьяна Легенда – Искра забвения (страница 2)

И книги. Много книг. Они занимали целые стеллажи вдоль всех стен, от пола до потолка – старые, в добротных переплётах, с золотым тиснением на корешках. Лев провёл пальцем по одному из них – томик Бунина, дореволюционное издание. Рядом – собрание сочинений Толстого, ещё какие-то философские труды, энциклопедии. Библиотека, достойная университетского профессора, а не лесника.

«Ну, дед, – подумал Лев, – ты умел удивить».

Он вспомнил маму, Наталью Петровну, которая всю жизнь проработала воспитателем в детском саду. Он всегда считал это признаком невысокого достатка, но теперь, глядя на этот дом, на эти книги, на дорогую мебель, вдруг понял: мама работала не потому, что нуждалась. Она работала, потому что хотела. Потому что могла себе позволить заниматься любимым делом, не думая о деньгах. У них была квартира в Москве, потом ещё одна, которую сдавали. Дед, говорят, был крупным учёным, академиком, оставил наследство. А Лев, их единственный внук, тридцать два года прожил в иллюзии, что он почти нищий, что должен всего добиваться сам, и при этом ничего не добился.

– Идиот, – сказал он вслух. – Полный идиот.

Он мог бы просто жить, не мучаясь. Мог бы путешествовать, писать в своё удовольствие, издавать за свой счёт, не думая о рейтингах и гонорарах. Мог бы не жениться на Алисе в попытке доказать, что он самостоятельный, и не разводиться потом, потому что не знал, как быть мужем. Мог бы звонить маме каждый день и не бояться её правоты.

Но не звонил. И не жил. А сидел в съёмной однушке с выцветшими обоями, пил дешёвый виски и ненавидел себя за то, что не может написать великий роман, хотя никакой необходимости в этом великом романе не было – только его собственное больное самолюбие.

Лев подошёл к камину, нашёл спички на каминной полке и чиркнул. Дрова занялись быстро, затрещали, запахло дымом и теплом. Он сел на пушистый ковёр, обхватил колени руками и уставился на огонь.

– Чёрт, – прошептал он. – Чёрт, чёрт, чёрт.

Всю жизнь он считал, что должен доказывать свою состоятельность. А оказалось, что доказывать некому. Родители и так его любили, бывшая жена ушла не из-за денег, а из-за того, что он был невыносим. И главный враг, которого он пытался победить всю жизнь, – это он сам. Тот внутренний голос, который твердил: «Ты бездарность, ты ничего не стоишь, ты должен стать великим, иначе ты никто».

– Надо было раньше сюда приехать, – сказал он огню. – Надо было деда расспросить, пока жив был.

Он достал телефон. Связи по-прежнему не было. Ни одного деления. И это вдруг показалось не катастрофой, а подарком. Никто не позвонит. Никто не спросит, как роман. Никто не напомнит, что он – неудачник. Здесь, в этом доме, он мог быть просто Львом. Человеком, который приехал отдохнуть.

Он встал, разжёг ещё несколько свечей, расставленных по комнате – кто-то явно готовил дом к приезду – и пошёл на кухню. Там тоже было всё по-хозяйски: добротная мебель, запас круп и консервов в шкафах, холодильник, который тихо гудел, и даже бутылка хорошего коньяка на полке. Лев налил себе немного, вернулся в гостиную, уселся в кресло перед камином и сделал глоток. Коньяк обжёг горло, разлился теплом.

За окнами завывала метель. Снег бил в стёкла, но здесь, у камина, было тепло и уютно. Лев смотрел на огонь и думал о том, что, кажется, впервые за много лет не чувствует себя чужим. Не в Москве, не в той съёмной дыре, а здесь, в этом доме, который, оказывается, всегда был его.

И тут раздался стук. Чёткий, настойчивый, но не в дверь – в окно.

Лев вздрогнул, расплескав коньяк. Кто в такую погоду? И почему в окно? Он подошёл к стеклу, отдёрнул тяжёлую штору и замер.

На широком подоконнике, припорошённый снегом, сидело… нечто.

Первая мысль – галлюцинация. От переутомления, от двух суток в поезде, от этого дурацкого коньяка. Лев зажмурился, открыл глаза – ничего не изменилось.

Существо было размером с крупную кошку, но очертаниями напоминало сморщенный, очень недовольный корнеплод. Из него торчали две корявые конечности, которыми оно колотило по стеклу. Верхушку венчал хрупкий побег с единственным пожухшим листком. А на «лице» горели два блестящих глаза-бусинки, как влажный уголь.

Существо перестало стучать и теперь прижималось к стеклу, всем видом выражая крайнюю степень обидчивого страдания. Листок поник совсем.

«Ладно, – пробормотал Лев. – Или я сошёл с ума, или это чей-то розыгрыш. Но дрон бы не стал так жалостливо трясти листиком».

Он щёлкнул замком и приоткрыл створку. В комнату ворвалась струя ледяного воздуха и снежной крупы.

– Впусти, – проскрипело существо голосом потрескивающих на морозе сучьев. – Замерзаю. Корни леденеют.

– Ты… что ты такое? – спросил Лев, не находя лучшего вопроса.

– Домовёнок. Точнее, Садовый Младшенький. Боровик. Но домой хочу. В теплице скучно, а тут… – оно кивнуло на тёплый свет из комнаты, – уютно. Пахнет какао. И одиночеством, что тоже мне подходит.

Лев ошалело смотрел на этого «Боровика». Тот выглядел как оживший садовый гном, которого сделал пьяный керамист.

– У нас в роду никогда домовых не водилось, – заметил Лев.

– Так я и не водился! Я приблудился! – возмутился Боровик. Листок задрожал от негодования. – Лет триста рос в сосновом бору, потом участок под коттеджи купили, меня в компост отправили бы, но я сбежал в заброшенную теплицу. А теперь и там холодно. Вижу, тут дом стоит, одинокий человек живёт… Думаю, нам есть что обсудить. Например, взаимовыгодное соседство.

Ветер выл, завывая в печной трубе. Оставить это существо замерзать Лев не мог, даже если оно было плодом воображения.

– Ладно, – сдался он. – Заходи. Только… вытри ноги. Корни. Чем там ты вытираешься.

Боровик ловко, хотя и не без шороха, проскользнул в щель, прыгнул на пол и отряхнулся, как мокрая собака. С него посыпались снежинки и мелкие сухие травинки.

– Благодарю, – церемонно сказал он, оглядывая комнату. – Богато живёшь. Книги, камин, ковры. И одиночество. Прекрасно. Я одобряю.

Лев закрыл окно и повернулся к гостю. Теперь, при свете камина, он мог рассмотреть его получше. «Боровик» был покрыт корой, которая кое-где отслаивалась. Вместо рук – корявые сучья с тремя отростками. Ноги – два корня. Листок на макушке дрожал, но не от холода – от волнения.

– И что теперь?

– А теперь, – сказал Боровик, подходя к камину и протягивая к огню корявые лапки, – мы знакомимся. Можешь звать меня Боря. А я буду знать тебя Хозяин. Формальности.

– Лев, – поправил он.

– Лев-Хозяин, – без зазрения совести уточнил Боря. Его взгляд упал на кружку, которую Лев так и держал в руке. – А это что? Не какао ли?

– Коньяк, – усмехнулся Лев. – Но какао тоже есть. С зефиром. Будешь?

Глаза-бусинки Бори загорелись.

– Гениально. Угостишь? Для согрева. А взамен я тебе… – он задумался, почесывая корявой лапкой листок. – Расскажу, где у вас под половицей мышиное гнездо. Или напугаю сантехника, когда он приедет. Он в прошлый раз наступил мне на побег.

Лев сходил на кухню, согрел какао, налил в блюдце и вернулся в гостиную. Боря уже устроился на мягком пуфике, подобрав под себя корни, и с наслаждением втягивал носом запах горячего шоколада.

– Благодать, – прошептал он, прихлёбывая. – Триста лет живу, а такого не пробовал.

– А что ты ел все триста лет?

– Росу, нектар, иногда ягоды, если повезёт. Но это… это нечто иное. Это душа, а не напиток.

Лев сел в кресло напротив и вдруг почувствовал, как напряжение последних недель отпускает. Сидеть вот так, у камина, смотреть на огонь и слушать, как странное корявое существо прихлёбывает какао из блюдца, – в этом было что-то невероятно правильное. Более правильное, чем всё, что он делал в Москве последние годы.

– Боря, – спросил он, – а зачем ты вообще пришёл? Ну, кроме того, что замёрз?

Боря поднял на него свои глаза-бусинки.

– Чувствую я тебя, Лев-Хозяин. Ты не просто так приехал. Ты ищешь. Сам не знаешь чего, но ищешь. Я такие места чую. И таких людей.

– И что же я ищу?

– Не знаю, – честно ответил Боря. – Но, может быть, вместе найдём.

Лев посмотрел на огонь, на свои руки, на этого странного гостя.

– Может быть, – сказал он. – Может быть.

Глава 2. Карта из инея

Лев проснулся оттого, что замёрз. Ночью камин прогорел, и огромная гостиная, ещё вчера такая уютная и тёплая, превратилась в ледяной склеп. Он скатился с дивана, закутался в плед и, стуча зубами, добежал до камина. Дрова нашлись тут же, в аккуратной поленнице – тот, кто следил за домом, делал это явно с особой тщательностью. Лев подбросил пару поленьев, чиркнул спичкой, и через несколько минут огонь уже весело потрескивал, разгоняя утренний холод.

Он обернулся и замер.

В углу, в огромном кожаном кресле, которое вчера казалось пустым, сейчас сидел Боря. Сидел и смотрел на Льва своими глазами-бусинками с выражением глубочайшего удовлетворения. Листок на его макушке слегка подрагивал в такт каким-то внутренним ритмам.

– Ты чего не спишь? – спросил Лев.

– Я уже спал, – важно ответил Боря. – Триста лет спал. Теперь хочу просто сидеть и смотреть, как ты суетишься. Это успокаивает.

Лев фыркнул, но спорить не стал. Он прошёл на кухню, которая оказалась не просто кухней, а настоящим произведением искусства: огромная плита под старину, гранитные столешницы, дубовые шкафы, полный набор дорогой посуды. В холодильнике нашлись яйца, масло, даже свежий хлеб в хлебнице – видимо, соседка действительно хорошо приглядывала. Лев включил кофеварку (разумеется, здесь была кофеварка, итальянская, профессиональная), и через несколько минут по дому поплыл божественный аромат.