Марьяна Брай – Жена мастера (страница 6)

Фредерик снова посмотрел на меня, и в его глазах промелькнула тень старой печали.

— Почти два года. Я нашёл тебя на улице у церкви Святого Джайлса. Ты умирала от голода. Без памяти, без имени. Имя Фэйтелин я дал тебе сам. Потому что ты была моей верой.

Меня словно ледяной водой окатили. Я Вера. Да, и это мое имя, а не понятие, которое привязал к нищенке этот мужчина. Я уважаемый специалист, реставратор высшей категории, которого ценили за золотые руки, в этом мире была безродной нищенкой, подобранной на улице из жалости.

Шок был таким сильным, что я едва не провалилась в обморок снова.

— Вот, тебе нужно поесть, — спохватился он, заметив мою бледность. Передо мной появилась глиняная миска с дымящейся серой кашицей без соли, без масла, с комками. Запах был не самый приятный, но мой желудок свело от такого острого приступа голода, что я была готова съесть что угодно. Фредерик сел рядом и, зачерпнув кашу деревянной ложкой, поднес к моим губам: — Открой рот.

Я почувствовала себя беспомощным ребёнком, но послушно съела первую ложку, потом вторую. Каша была пресной и склизкой. Но это была еда, наполняющая теплом пустоту внутри. Я съела несколько ложек и увидела, как он сглатывает слюну, глядя на миску. Он тоже был голоден.

— Все, я наелась, — твёрдо сказала я, отстраняясь. — Теперь ты.

— Но, Фэйтелин, тебе нужны силы…

— Ты тоже должен есть, Фредерик. Иначе у тебя не будет сил работать. А нам нужно отдать шкатулку.

Он удивлённо посмотрел на меня, но спорить не стал: быстро съел остатки каши. И в том, как жадно он это делал, я поняла, что они оба давно толком не ели. Ещё стало ясно, что Фредерик — неплохой человек. Запуганный, нерешительный. Возможно, не самый талантливый мастер, но не злой. И без него мне здесь не выжить.

Время потекло медленно, тягуче. За окном давно стемнело. Дождь прекратился. Теперь в щели между рамой и стеной ощутимо задувал холодный вечерний ветер. Фредерик не отходил от меня, даже когда я предложила заняться работой. Я хотела каким-то образом подсказать ему или, когда отвернётся, сделать то, что он никак не мог осилить. Но он не дал мне встать и рассказывал о нашей жизни, о своих заказах, о городе. А я слушала, запоминая каждую деталь, каждую мелочь.

Потом он нашёл старый гребень и принялся осторожно расчёсывать мои волосы. Его прикосновения были нежными, почти благоговейными. Заботливые руки пропускали сквозь пальцы мои темно-русые волны. И в этом простом жесте было столько осторожности, что на глаза навернулись слёзы. Я впервые за последнее время почувствовала себя не объектом в чужом теле, а женщиной, которую опекают.

Этот хрупкий, почти домашний покой был разрушен так же внезапно, как и начался. Это был не стук. Это был удар. Короткий, мощный, от которого дверь затрещала и едва не слетела с петель. Фредерик вскочил, роняя гребень.

— Не открывай, — прошептала я, сама не зная почему.

Но было поздно. Дверь резко распахнулась. Прежде чем Фредерик успел дойти до нее, не дожидаясь приглашения, в нашу крошечную мастерскую ввалились трое.

Огромные бородатые мужчины в грубой одежде, от которых пахло кислым и холодом улицы. Они молча оглядели комнату, тяжелые взгляды остановились на мне. Тот, что стоял впереди, кивнул в нашу сторону:

— Они, — а потом обратился с ледяным спокойствием, от которого кровь застыла в жилах. — Одевайтесь. Живо.

— Ну что, часовщик? Время вышло, — одним из налётчиков был тот самый Хоббс, приходивший уже… утром? А сейчас… вечер!

Фредерик подбежал ко мне и встал, заслоняя меня собой.

— Я же просил до завтра… Мне нужно еще немного времени! – голос моего мужа звучал уверенно и даже боево, но я видела, что эти трое пришли не разговаривать.

— Твоё время — деньги, которых у тебя нет, — пробасил Хоббс, — Хозяин ждать не любит.

Взгляды мужчин исследовали меня оценивающе, сально. Я инстинктивно съёжилась, натягивая одеяло до самого подбородка.

— А это что ещё за пташка? — хмыкнул третий. — Не её ли мы в прошлый раз?..

Рыжий оборвал его резким жестом:

— Хозяин велел забрать обоих. Так что одевай свою куколку, Фредерик. Прогуляемся, — команда прозвучала как приговор.

Куда? Зачем? Мой разум лихорадочно метался. Я оглядела комнату в поисках одежды. Что я должна надеть? Мой взгляд скользнул по стулу, где лежала какая-то бесформенная груда ткани, но я не понимала, что это. Где свитер, юбка? В голове была абсолютная пустота. Я не знала, как одеваются в этом месте.

Видя мое оцепенение, Фредерик, нервно передёрнув плечами, шагнул к сундуку у стены. Он вытащил оттуда простое тёмное платье из грубой ткани.

— Вот… надень это, — прошептал он, избегая смотреть мне в глаза. Мужчины наблюдали. Они не скрывали своего любопытства, их ухмылки становились всё шире.

Горячая волна стыда и унижения захлестнула меня. Переодеваться… при них? Фредерик понял мой безмолвный ужас. Он взял одеяло и попытался соорудить из него некое подобие ширмы, встав между мной и ними. Это было жалкое, отчаянное прикрытие, но я была благодарна и за это. Подумав, я решила не снимать серую шитую-перешитую ночную сорочку. Сверху лихорадочно натянула платье. Оно было холодным и неприятно шершавым.

— Чулки, Фэйт. Там холодно, — просипел Фредерик, протягивая мне два длинных вязаных чулка.

Мои пальцы не слушались, я никак не могла натянуть их на ноги. Лысый громила громко расхохотался:

— Давай помогу, красавица! У меня руки ловкие!

— Не трогай ее! — выкрикнул Фредерик. Он опустился передо мной на одно колено и, не поднимая головы, быстро натянул мне чулки. Его руки дрожали так сильно, что он едва справлялся. Я видела только его светлую макушку и чувствовала, как по щекам текут слезы бессилия.

Фредерик поднялся. Он растерянно огляделся, а потом вынул из-под лежанки грубые стоптанные башмаки. И, вероятно, заметив мой испуганный взгляд, сказал:

— Других нет… Прости.

Они были на неколько размеров больше, твердые, как из дерева. Я с трудом закрепила в них ноги. Каждый мой жест, каждое движение сопровождалось смешками и скабрезными шуточками этих людей. Унижение было почти физически невыносимым. Мир начал сужаться, звуки стали глухими, цвета поблекли.

Я встала, качаясь в огромных башмаках. Сделала шаг. И пол ушел у меня из-под ног. Комната накренилась, отвратительные лица расплылись в одно ухмыляющееся пятно. Темнота, спасительная, милосердная снова поглотила меня. Последнее, что я почувствовала — как сильные, хоть и дрожащие руки Фредерика подхватили меня, не давая упасть на грязный пол.

Глава 8

Свежий морозный воздух ударил в легкие, обжигая изнутри, как глоток чистого спирта. Я снова вынырнула из темноты беспамятства, но на этот раз не в постели, а в движении. Мир качался. Земля под ногами отсутствовала: я была на руках у Фредерика. Он нёс меня, тяжело дыша и спотыкаясь на неровной брусчатке.

Руки мужчины дрожали, передавая эту дрожь моему телу, но хватка была железной, отчаянной. Вокруг сгущались сумерки, пропитанные сыростью и запахом дыма. Узкая улочка, зажатая между глухими стенами домов, тонула в тенях. Редкие газовые фонари горели тускло, выхватывая из темноты лишь грязные лужи и углы зданий, покрытые плесенью.

— Шевелись, часовщик! — грубый тычок в спину заставил Фредерика пошатнуться. Я невольно вцепилась в лацканы его потёртого сюртука. Перед нами черной громадой возвышалась карета. Она выглядела зловеще: без гербов, без опознавательных знаков, обитая чем-то тёмным и матовым, поглощающим скудный свет. Окна были наглухо зашторены.

Лошади, такие же черные и жилистые, нетерпеливо перебирали копытами, высекая искры из камней мостовой. Пар вырывался из их ноздрей густыми клубами. На секунду я подумала, что в ад, вероятно, отвозит точно такой же экипаж.

Один из верзил распахнул дверцу, и Фредерик, пригнувшись, влез внутрь, стараясь не задеть моей головой притолоку. Он бережно опустил меня на жесткую деревянную скамью, а сам сел рядом, тут же обняв за плечи и притянув к себе, словно пытаясь укрыть своим телом от всего мира. Дверь захлопнулась с тяжелым плотным звуком, отрезая нас от улицы.

Внутри пахло старой кожей, пылью и чьим-то дешёвым табаком. Карета дёрнулась и покатилась. Колёса загрохотали по булыжникам, и каждый толчок отдавался в моем ноющем теле.

— Куда мы едем? — спросила я, едва ворочая языком. Голос был тихим, шелестящим, как сухая листва. В темноте кареты я не видела лица Фредерика, но чувствовала, как напряглись мышцы его плеча.

— В долговую тюрьму, Фэйтелин, — выдохнул он. В его голосе звучала такая беспросветная тоска, что мне стало жутко. — Прости меня. Я не успел. Я подвёл нас.

Долговая тюрьма. Слова, сошедшие со страниц романов Диккенса, теперь стали моей реальностью. Ледяной ужас, липкий и парализующий, начал подниматься от живота к горлу. Тюрьма. Решётки. Грязь. И, возможно, навсегда.

Но вместе с ужасом во мне начала закипать злость. Жгучая, яростная злость на собственную беспомощность. Я лежала здесь, как тряпичная кукла, позволяя себя везти на заклание, в то время как решение было у меня перед носом! Та шкатулка. Я видела её механизм. Я видела поломку! Это был сложный, но вполне понятный мне дефект передаточного вала. Мои руки, руки Веры справились бы с этим за пару часов, будь у меня хоть немного сил. Я стиснула зубы. Чёрт побери это слабое тело! Чёрт побери этот обморок!