Марьяна Брай – Жена мастера (страница 5)

Я стояла как вкопанная, глядя на отражение. На незнакомку, которая смотрела на меня моими же глазами. Длинные спутанные кудри, выделяющиеся тёмными кругами, глаза на бледном лице. Это было лицо красивой, измученной болезнью или голодом девушки, но в нём не было ни одной моей черты. Ни моих русых, коротко стриженых волос, ни чуть прищуренных глаз, привыкших к кропотливой работе.

Чужая рука, тонкая, с длинными пальцами, медленно поднялась к щеке. Незнакомка в зеркале повторила движение. Холодная кожа подрагивала под собственным прикосновением. Я — не я. Эта мысль была не криком, а оглушающим беззвучным воплем внутри головы. Я в чужом теле!

Фредерик мой… муж? Он что-то говорил, его голос доносился как сквозь толщу воды. Что-то про приступы, про болезнь, про то, что нужно успокоиться. Я кивала, не в силах вымолвить ни слова. Разум лихорадочно искал объяснение: кома, галлюцинация после удара, сложный детализированный сон, из которого я вот-вот вырвусь?

Убеждая себя молчать и искать выход, чтобы Фредерик не заподозрил “подмену”, я заставила себя оторвать взгляд от зеркала и посмотрела на новоявленного мужа. Попыталась улыбнуться. Губы не слушались, дрожали.

— Да… Прости. Голова немного кружится, — повторила я. — Пожалуй, присяду. Что-то я поторопилась.

В этот момент я поняла, что сил у меня нет от голода! От настоящего, нестерпимого, буравящего нутро. Как я не почувствовала его сразу? Вероятно, случившиеся страх и паника были куда сильнее. Но сейчас я понимала, что попади мне в рот сладкий чай, силы начнут возвращаться. Чай и шоколад, а еще бутерброд со сливочным маслом и тоненьким, почти прозрачным ломтиком сыра! Во рту, до этого сухом и шершавом, как наждачная бумага, вдруг появилась слюна. Нужно хоть что-то съесть.

Фредерик с облегчением выдохнул, его лицо немного разгладилось.

— Конечно, конечно. Я сейчас заварю тебе ромашковый чай. Врач говорил, он помогает.

Он суетился, гремел какой-то посудой у печки, а я опустилась на край лежанки, пытаясь унять дрожь во всём теле. Мне нужно было собрать информацию. Кто я? Где я? Что это за мир, где по улицам ездят кареты, а в мастерских чинят заводных птичек? Я открыла рот, чтобы задать самый простой, самый невинный вопрос, как вдруг…

Резкий, оглушительный стук в дверь заставил нас обоих вздрогнуть. Это был не вежливый стук гостя, а властные, требовательные удары, от которых тонкая деревянная дверь содрогнулась. Я увидела, как Фредерик замер. Вся краска мгновенно схлынула с его лица, оставив мертвенную бледность. Его светлые глаза потемнели от страха, который он даже не пытался скрыть. Он был похож на загнанного в угол зверя. Стук повторился ещё громче, настойчивее.

— Фредерик! Открывай, я знаю, что ты там, ленивый паршивец! Голос за дверью был громким, грубым, с неприятной хрипотцой. Фредерик медленно, как во сне, пошёл к двери. Его плечи поникли, вся его фигура выражала принятие неизбежного.

Он повернул ключ. На пороге стоял человек, который, казалось, заполнял собой весь дверной проём.

Грузный, с выпирающим животом, обтянутым дорогим, но заляпанным жирными пятнами жилетом. Лицо красное, мясистое, с маленькими, глубоко посаженными глазками, тут же впившимися во Фредерика. А затем взгляд метнулся в мою сторону с выражением презрения, оценивающе.

— Мистер Хоббс… — Фредерик растянул губы в улыбке, но доброй она не вышла. — Я же говорил вам, что завтра!

— Говорил он! — рявкнул Хоббс, переступая порог. Комната тут же стала ещё меньше. — Сроки вышли вчера, мастер. Деньги. Или шкатулка.

Спина Фредерика напряглась. Я поняла, что он в замешательстве.

— Мне нужно еще немного времени. Совсем чуть-чуть. Механизм оказался сложнее, чем я думал… жена болеет…

— Твои проблемы меня не волнуют! — отрезал кредитор, его взгляд упал на рабочий стол. — Лорд Эшворт ждёт свою игрушку. Он платит мне, а я плачу тебе. Но раз ты не выполняешь свою часть, то и часть денег, что получил, верни! А долг твой никуда не делся. Где она? Фредерик покорно указал на угол стола. Там, накрытая бархатной тряпицей, рядом с птичкой стояла какая-то коробка. Хоббс грубо сдёрнул ткань.

Даже в моем состоянии я невольно затаила дыхание. Это была не коробка, а шкатулка в виде небольшой клетки, в которую и требовалось усадить ту самую птичку. Настоящее произведение искусства из березы с инкрустацией перламутра и серебра, изображавшей пасторальную сцену.

Работа была тончайшей. Но я, реставратор с двадцатилетним стажем, видела то, что, видимо, ускользнуло от Фредерика. Дело было не только в механизме. Верхняя крышка была едва заметно, на доли миллиметра деформирована. Вероятно, от сырости. Из-за этого крошечного изъяна весь сложнейший механизм внутри не мог работать слаженно. Зубцы не входили в пазы, рычажки цеплялись друг за друга. Бесполезно было чинить шестеренки, не исправив основу.

— Она не готова, — процедил Хоббс, брезгливо ткнув в шкатулку пальцем.

— Я почти… Я почти нашёл причину, — срывающимся на рычание голосом ответил Фредерик.

Такой тон меня поразил: ведь со мной он говорил так нежно, так терпеливо и ласково!

— Слушай меня внимательно, мастер, — Хоббс шагнул к нему вплотную, но Фредерик не отступил. — Я даю тебе срок до вечера. До заката. Или ты приносишь мне работающую шкатулку, или мои люди приходят за тобой. И следующую зиму ты встретишь в долговой яме. Ты меня понял?

Фредерик молча кивнул, не отводя глаз от визитёра.

— До заката, — припечатал кредитор, развернулся и, не сказав больше ни слова, вышел, хлопнув дверью так, что с потолка посыпалась пыль. Наступила тишина. Тяжелая, давящая.

Фредерик стоял посреди комнаты, не двигаясь. Затем он медленно опустился на стул. Плечи его опустились. Даже если он был сломлен, во взгляде я видела надежду. Он как будто мысленно продолжал искать выход.

Маячащая впереди долговая тюрьма, осознание того, что я заперта в этом теле и в этой безнадёжной ситуации… все это обрушилось на меня разом. Запах машинного масла вдруг стал невыносимо резким. Пылинки, пляшущие в луче света из крошечного окна, поплыли, сливаясь в одно мутное пятно. Комната качнулась, и я, не издав ни звука, провалилась в темноту.

Глава 7

Холодные брызги ударили в лицо, вырывая меня из вязкой тёмной пустоты. Я судорожно вздохнула, закашлялась. Надо мной склонилось бледное, как полотно, лицо Фредерика. В его голубых, полных отчаяния глазах плескалась неподдельная тревога. Он сжимал в руке мокрую тряпку, которой только что приводил меня в чувство.

— Фэйтелин… Слава богу, — он рухнул на колени рядом с лежанкой, обхватил меня, прижимая к себе с такой силой, что хрустнули кости. Его тело дрожало. Он уткнулся лицом мне в живот и продолжил сбивчиво, с надрывом: — Не уходи… не оставляй меня одного… Я думал, ты снова… Фэйтелин, прошу тебя, не умирай…

Страх в голосе был таким осязаемым, таким искренним, что на мгновение вытеснил мой собственный. Я неуклюже провела по его спине. В этот момент не было ни секретеров, ни музея, ни прошлой жизни. Был только этот отчаявшийся человек и я, запертая в чужом теле. Окончательно и бесповоротно я смирилась: это не сон. Это не приступ безумия, а реальность. Дурно пахнущая, холодная, безнадежная, но теперь уже точно моя единственная реальность.

Паника — плохой советчик. Сейчас мне нужны были не крики и истерики, а ответы. И этот испуганный юноша был моим единственным источником информации.

— Фредерик… — мой голос прозвучал слабо, с незнакомой хрипотцой. — Я здесь. Я не ухожу.

Он поднял голову, вглядываясь в мое лицо.

— Ты помнишь меня?

Я медленно кивнула. Это была самая безопасная ложь.

— Я помню тебя, — прошептала я. — А вот… всё остальное… как в тумане. Словно густая пелена. Наверное, это последствия болезни, — я отвечала и какой-то отдаленной частью сознания понимала, что вопрос с моим непониманием происходящего уже решился: я теряла память. Вернее, не я, а эта Фэйтелин… Значит, будет куда проще задавать вопросы.

На его лице отразилось удивление. Он вглядывался в меня так пристально, будто пытался прочесть в моих чертах что-то новое, чего не было там раньше. Он изучал мои глаза — теперь я знала, что они карие, цвета крепкого коньяка, словно искал в их глубине ответ. Может, он заметил, что взгляд незнакомки из зеркала стал другим? Более осмысленным, более… взрослым?

— Туман… — повторил он задумчиво. — Может, это и к лучшему, — муж помог мне сесть, заботливо подложив под спину какой-то свёрток.

Я огляделась. В комнате стало заметно теплее. В маленькой печурке плясали языки пламени, отбрасывая на стены дрожащие тени. В воздухе витал слабый запах какой-то варёной крупы. Он позаботился обо мне, пока я была без сознания.

— Где мы? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал как можно более растерянно. — Как называется этот город?

— Авеншир, — ответил он, не отрывая от меня взгляда. — Ты не помнишь Авеншир?

Я покачала головой.

— А этот дом… эта мастерская?

— Она осталась от отца. Он тоже был мастером… лучшим в городе. А я… я пытаюсь.

Он отвел взгляд, и я увидела в его глазах знакомую боль: боль человека, который отчаянно пытается соответствовать, но чувствует, что недотягивает.

— А я? — мой следующий вопрос был самым страшным. — Как я здесь оказалась? Мы… давно женаты?