Марьяна Брай – Жена мастера (страница 11)

Радость захлестнула меня. Пару месяцев! Значит, он не теряет надежды, значит, он не слабак! Мы справимся. Я сильная, я научусь выживать здесь. Я уже не та умирающая Фэйтелин, которую он нашёл на улице.

— Спасибо, Мария, спасибо тебе...

— Он врёт, — вдруг резко, жестко произнесла Мария. Я замерла. Улыбка сползла с моего лица, словно её стёрли грязной тряпкой.

— Что?

Мария, наконец, подняла на меня глаза. В них не было жалости, только тупая свинцовая усталость и знание, которое страшнее любой смерти.

— Он врёт тебе, девочка. Про «пару месяцев». Не будет у него пары месяцев.

— О чём ты? — холодок пробежал по спине, несмотря на жару прачечной.

— Его переводят, — Мария сплюнула на пол, прямо под ноги. — В травильню. Это слово упало между нами, как тяжёлый камень. Я не знала, что это такое, но само звучание этого слова заставило внутренности сжаться.

— Травильня... Что это?

Мария скривилась, её лицо передернуло от отвращения.

— Место, где шкуры замачивают. Для особых заказчиков, чтоб кожа была мягкой, как шёлк. Там чаны с раствором... Ядовитым. Едким, — она наклонилась ближе, и я почувствовала запах гнили от её одежды. Видимо, женщина серьезно болела. — Сначала там начинают слезиться глаза. Просто слезы, ничего такого. Потом они краснеют, как у кроликов. Через неделю человек слепнет. Кто на один глаз, а кто и полностью. А ещё через неделю начинает болеть грудь. Кашель такой, будто стекло жуешь. И кровь. Они харкают кровью, кусками лёгких.

Я стояла, вцепившись в край деревянного корыта, и чувствовала, как пол уходит из-под ног.

— Нет... — прошептала я. — Нет, этого не может быть. Фредерик...

— Оттуда не возвращаются, — безжалостно припечатала Мария. — Никто. Никаких лекарств нет. Это медленная смерть. Месяц, максимум два. Вот почему он сказал тебе ждать пару месяцев. Чтобы ты не знала, когда он сдохнет.

Она подхватила свою корзину и пошла прочь, оставив меня стоять посреди клубов пара, оглушённую, раздавленную. Фредерик. Этот добрый, сильный, но совершенно неприспособленный, неудачливый Фредерик. Он знал. Он знал, что идёт на смерть, и пытался защитить меня напоследок. «Потерпи пару месяцев». Это было прощание.

Злость, горячая и яростная, вспыхнула во мне, выжигая страх и отчаяние. Нет. Я не позволю. Я не для того получила второй шанс в этом чёртовом мире, чтобы смотреть, как единственный близкий мне человек гниёт заживо ради чьих-то мягких перчаток. Я чиню сломанное. Но если систему нельзя починить, её нужно сломать.

Время до вечера тянулось бесконечно. Я работала с остервенением, которого раньше в себе не знала. Мои руки больше не чувствовали боли, в голове было пусто и звонко. Единственная мысль билась там, как пойманная птица: надо выбираться.

Когда нас повели обратно, я снова услышала этот звук. Щёлк-щёлк-скрежет. Тот самый замок на двери в коридор. Теперь я слушала его иначе. Не как любопытную деталь, а как врага, у которого есть слабое место. Запорный механизм был примитивным. Я перебирала в памяти все замки, которые мне доводилось вскрывать в мастерской, когда терялись ключи от старинных шкатулок. Принцип всегда один: поднять сувальды, освободить ход для ригеля. Для этого не нужен ключ. Нужен рычаг. Тонкий, прочный рычаг.

На следующее утро, когда мы сортировали белье перед стиркой, я заметила его. На грубом дощатом столе в углу, где обычно сидели женщины, занимающиеся починкой одежды, лежал нож. Это было жалкое подобие инструмента: старый, с обломанным режущим краем, лезвие настолько тупое, что им нельзя было разрезать даже масло. Девушки использовали его, чтобы выскребать гнид и вшей из швов старой одежды, которую приносили на перешивку. Отвратительный грязный предмет. Но металл... Я присмотрелась. Металл был неплохим. Достаточно жёстким, чтобы не погнуться, и достаточно тонким, чтобы войти в скважину. Сердце забилось где-то в горле.

Вокруг сновали люди. Заза орала на кого-то в другом конце зала. Эвелин была занята тем, что выкручивала тяжёлую простыню. Я медленно, словно во сне, подошла к столу. Взяла какую-то рваную рубаху, делая вид, что осматриваю её. Моя рука скользнула по столешнице. Пальцы нащупали холодную липкую рукоять. Одно движение. Нож исчез в рукаве моего платья. Я почувствовала его холодное прикосновение к коже предплечья и едва сдержала дрожь.

— Ты чего там застыла? — рявкнула проходящая мимо надзирательница.

— Ничего, — мой голос был спокойным, пугающе спокойным. — Просто проверяю, можно ли это зашить.

— В печь её, тряпку эту! — махнула она рукой и прошла дальше. Я выдохнула.

Самое сложное было впереди. Пронести это в камеру. Весь день я чувствовала этот нож, как раскалённый уголёк. Когда нас повели на обед, я улучила момент в тёмном переходе и перепрятала его. Я сунула плоское лезвие за резинку чулка с внутренней стороны бедра. Грубая сталь царапала кожу, рукоятка упиралась при ходьбе, но я лишь крепче сжимала зубы. Вечером, когда мы возвращались в камеру, я шла, стараясь не хромать. Каждый шаг отдавался болью, но эта боль была мне необходима. Она напоминала о том, что у меня есть шанс.

Дверь камеры закрыли на один оборот…

А дальше… шаги охранника по коридору и… Щёлк-щёлк-скрежет. Это охранник запер дверь в общий коридор. Я стояла, прижавшись лбом к холодной двери нашей камеры. Затем медленно опустилась на солому с улыбкой.

— Ты чего такая? — спросила Эвелин, разглядывая меня в полутьме. — С ума не сходи, даже если новости плохие!

— Нет, — тихо ответила я, нащупывая сквозь юбку твёрдый контур ножа на ноге. — Новости... нормальные...

Я закрыла глаза. Передо мной стояла картина: Фредерик в парах ядовитой кислоты, слепнущий, кашляющий кровью. Пару месяцев, говоришь? Ну уж нет. Я вытащу нас отсюда. Или умру, пытаясь. Но я больше не буду просто ждать, пока жизнь решит сломать меня окончательно. Я больше не Вера. Я Фэйтелин. И я починю эту сломанную реальность, даже если мне придётся разобрать эту тюрьму по кирпичику.

Глава 13

Вечерний приём пищи прошёл иначе. Голод, этот вечный ноющий спутник, больше не вызывал паники. Он стал привычным фоном, как боль в суставах или запах сырости. Я поднесла миску к губам и сделала первый глоток. Горячая жижа пахла прогорклым жиром и переваренной до состояния слизи капустой. Но теперь этот запах казался мне почти сладким. Это был запах жизни. Я заставила себя есть медленно, смакуя каждый глоток, чувствуя, как тепло разливается по пищеводу, успокаивая спазмы пустого желудка. Торопиться было нельзя.

Женщины вокруг ели так же жадно, сосредоточенно, забыв о разговорах. Лишь стук зубов о края мисок да редкое хлюпанье нарушали тишину подземелья. Эвелин, сидевшая рядом, вылизала свою миску дочиста и вернулась в камеру. Тут же она откинулась на солому, мгновенно проваливаясь в тяжёлый храпящий сон. Постепенно камера затихала.

Шорохи, стоны, бормотание во сне — все это сливалось в единый гул, к которому я уже привыкла. Я сидела, прислонившись спиной к влажной стене, и ждала. Ждала, пока дыхание соседок станет ровным, пока погаснет последний огарок свечи в коридоре, который надзиратель иногда оставлял, забывая забрать. Мои пальцы коснулись чулка. Холодный металл ножа был на месте. Он грел мне душу лучше, чем любая шаль.

Когда тишина стала осязаемой, я медленно поднялась. Солома предательски зашуршала, и я замерла, задержав дыхание. Кто-то в углу громко всхрапнул и перевернулся на другой бок. Я выждала ещё минуту. Сердце колотилось в горле гулкими ударами, отдаваясь шумом в ушах. «Спокойно, Фэйт, — сказала я себе. — Ты сотни раз вскрывала механизмы сложнее этого. Это просто старая железка.».

Если кто-то проснётся, я скажу, что иду к ведру. Естественная нужда — единственное право, которое у нас тут не отняли. Я скользнула к двери камеры. В темноте мои руки видели лучше глаз. Пальцы нащупали замочную скважину. Она была огромной, грубой. Замок здесь был примитивным, однорычажным, предназначенным не для того, чтобы держать гениев взлома, а чтобы удерживать истощённых женщин. Я достала нож. Его лезвие было тупым, сточенным, но самый кончик остался достаточно тонким.

Я вставила его в скважину. Металл звякнул о металл. Тихий, едва слышный звук, который в ночной тишине показался мне грохотом пушки. Я снова замерла, вслушиваясь в темноту. Никто не шелохнулся. Осторожно, миллиметр за миллиметром я начала нащупывать язычок. Вот он. Пружина была жесткой, заржавевшей, но она поддалась. Я нажала чуть сильнее, используя нож как рычаг. Щёлк.

Дверь, к счастью, была смазана салом, видимо, чтобы не скрипела и не будила надзирателей лишний раз. Она подалась наружу мягко, беззвучно. Я вышла в коридор. Здесь было абсолютно темно. Ни единого луча света. Но мне он был и не нужен. Я помнила количество шагов. Десять, пятнадцать... Я шла, вытянув руку вперёд, пока пальцы не коснулись холодных прутьев общей решётки.

Вот он. Тот самый замок, который я слышала днём. Навесной. Тяжёлый, амбарный. Я ощупала его дужку. Холодная, шершавая от ржавчины. Скважина была снизу. Нож вошел внутрь с трудом. Здесь механизм был сложнее. Сувальды сопротивлялись, не желая подниматься. Я закрыла глаза, полностью сосредоточившись на тактильных ощущениях. Я представила себе устройство замка: вот штифт, вот пружина, вот стопор. «Ну же, милый, — мысленно уговаривала я этого грубого монстра, как когда-то уговаривала капризные механизмы часов Буре. — Не упрямься.».