Марьяна Брай – Жена мастера (страница 13)

— Я знаю. Нас предупредили. Фэйт, уходи. Если тебя найдут здесь...

— Замолчи. Я тебя вытащу, — я осмотрела решетку. Она была вмурована в камень. Старая, кованая. Ножом тут не справишься. Здесь нужен лом. Или... Мой взгляд упал на крепления решетки. Штыри, уходящие в кладку. Известь вокруг одного из них выкрошилась. Камень пошел трещиной.

«Реставратор видит не только красоту, но и разрушение.» — вспомнила я слова своего мужа. Ладно, хоть здесь пригодились.

— Фредерик, — быстро зашептала я. — У тебя есть что-то твёрдое? Ложка? Пряжка от ремня?

— Пряжка... есть.

— Ковыряй. Вот здесь, справа снизу. Известь рыхлая. Ковыряй изо всех сил. Я буду с этой стороны. Я достала свой верный нож. Он был слишком тонким для такой работы, но выбора не было. Я вогнала лезвие в щель между кирпичами. Крошка посыпалась мне на лицо.

— Фэйт, это безумие... — прошептал он, но я слышала, как он начал скрести металлом о камень с той стороны.

— Безумие — это сгнить в травильне. Работаем.

Мы скребли камень в четыре руки, разделённые железными прутьями. Время утекало. Луна ползла по небу предательски быстро. Мои пальцы были содраны в кровь. Нож затупился окончательно, превратившись просто в кусок железа.

Я услышала, что Фредерик работает изнутри не один. Мужчины помогали ему, кто чем мог. Мне не нужны были подельники при побеге, но сейчас, когда помощь нужна была в любом её проявлении, я не думала об этом.

Вдруг во дворе послышался грохот. Скрип тяжелых ворот. Стук копыт по брусчатке. Я замерла, прижавшись к стене. Телега. Огромная, черная, запряжённая двумя тяжеловозами, она въезжала во двор. Телега смерти.

— Они приехали, — голос Фредерика дрогнул. — Фэйт, беги. Пожалуйста, беги.

Я посмотрела на штырь. Мы расковыряли достаточно глубоко, он шатался, но всё ещё держался. Нужно было время. Ещё хотя бы десять минут. А их не было. Телега остановилась посреди двора. Из караулки вывалились охранники, застёгивая мундиры на ходу.

— Выводите скот! — рявкнул кто-то с телеги. — У нас там мертвяков еще и больных полон двор. Этих привезём, а тех нужно вывезти. Пошустрее!

Дверь в мужской корпус, находящаяся с другой стороны здания, загремела. Я поняла, что у меня есть только один шанс. Безумный, самоубийственный шанс, который я рассматривала как крайний. Хорошо, что смотрела кино. Хоть иногда, совсем редко, но смотрела!

— Жди, — бросила я Фредерику и спрыгнула с ящика.

Я не побежала в тень. Я побежала к прачечной. Туда, где мною за пару ночей была припрятана женская и мужская одежда и были даже пальто! Только обуви не было. Вечером воду из чанов не сливали, так как печи ещё могли хранить жар. А рядом с печами всегда лежат дрова. И я знаю, где хранится масло. Ламповое масло для розжига.

Я ворвалась в прачечную. Темно, хоть глаз выколи. Но я знала дорогу. На ощупь нашла полку. Бутыль с маслом. Тряпки. «Простите, девочки, — подумала я, — стирки завтра не будет.».

Схватила охапку сухого белья, которое ждало глажки. Бросила его в кучу посреди комнаты. Облила маслом. Чиркнула огнивом, которое стащила с полки ещё вчера, просто "на всякий случай". Искра. Вспышка. Ткань, пропитанная маслом, вспыхнула мгновенно. Огонь жадно лизнул сухую ткань, потянулся к другим кучкам белья, скользнул по маслу, вылитому мною на пол, и жадно ринулся к сухим деревянным перекрытиям.

Дым повалил густой, едкий. Я схватила туго перетянутый узел с одеждой, выскочила обратно во двор и закричала. Закричала так, как никогда в жизни не кричала. Истошно, страшно: — ПОЖАР! ГОРИМ! ПРАЧЕЧНАЯ ГОРИТ!

И, не дожидаясь реакции, рванула обратно в тень за телегами к окну Фредерика. Двор взорвался хаосом. Охранники, которые уже шли к дверям корпуса, замерли. Из окон прачечной повалил черный дым, видный даже в ночи.

— Воды! Тащите воду! — заорал начальник караула. — Сгорит всё к чертям!

Они побежали. Все, даже стражники, приехавшие за новой партией заключенных, побежали к прачечной. Телега с лошадьми шарахнулась в сторону. Я подскочила к окну.

— Фредерик! Навались! Плечом навались! Сейчас! Я схватила шатающийся штырь обеими руками, уперлась ногами в стену. — Давайте!!! Изнутри раздался рык и удар. Тело Фредерика, видимо, поддерживаемое кем-то снизу, врезалось в решетку. Штырь хрустнул. Камень поддался. Нижний угол решетки вывалился наружу вместе с куском кладки. Образовалась щель. Узкая, треугольная.

— Лезь! — скомандовала я.

— Я не пролезу...

— Лезь, чёрт тебя дери! Ты тощий, как скелет! Головой вперёд!

Он полез. Я тянула его за плечи, за одежду. Ткань трещала, металл сдирал кожу, но он прошёл. Сначала плечи, потом туловище. Он вывалился мне на руки: тяжёлый, источающий зловоние, но живой. Мы упали в грязь. Вокруг бушевал пожар. Пламя уже вырывалось из окон прачечной, освещая двор адским оранжевым светом. Охранники носились с ведрами, забыв про заключенных, забыв про всё на свете.

— Вперёд, — прохрипела я, поднимая мужа. — Пока они тушат, ворота открыты.

Боковым зрением я заметила, что из сломанного проема лезет еще одна голова. Фредерик вернулся и помог троим. К моей радости, они моментально бросились в рассыпную, а не остались с нами. И мы побежали. Не к воротам, нет. Там могли заметить. Мы побежали в тень, за горящее здание, туда, где забор примыкал к старой стене города. Туда, где я видела кучу мусора, по которой можно было вскарабкаться наверх. Позади нас бушевал огонь, пожирая тюрьму, которая хотела нас поглотить. А впереди, за высокой стеной лежал ночной город. Холодный, опасный, но свободный.

Глава 15

Мы бежали, если едва переставляемые от усталости ноги можно было назвать бегом, стараясь держаться тени, сливаясь с чернотой подворотен и глухих стен. Мои лёгкие горели огнем, каждый вдох давался с хрипом, словно воздух был наполнен не кислородом, а битым стеклом. Ноги, отвыкшие от долгой ходьбы и ослабленные болезнью и голодом в каменном мешке, заплетались. Но страх был лучшим погонщиком, чем любой кнут надзирателя.

Фредерик не отставал. Он бежал рядом, тяжело дыша, прижимая к груди узел с украденной одеждой, словно это было величайшее сокровище мира. Иногда он хватал меня за руку, когда я спотыкалась о неровную брусчатку, и его пальцы были ледяными, но хватка — железной.

— Сюда, — выдохнул он, увлекая меня в узкий проход между двумя покосившимися складами. — Здесь выход к реке.

Мы нырнули в темноту, смердящую гнилой рыбой и мокрой древесиной. И тут я не удержалась. Я оглянулась. Позади нас, над крышами тюрьмы, в черное, беззвёздное небо рвался огненный столб. Это было страшно и прекрасно одновременно. Пламя, раздуваемое ветром, плясало дикий танец, пожирая деревянные перекрытия прачечной. Искры взлетали вверх тысячами светлячков, озаряя багровым светом низкие тяжёлые тучи. Где-то там кричали люди, слышался тревожный набат, возвещающий о пожаре на весь город.

— Господи Иисусе... — прошептал Фредерик, тоже остановившись на мгновение. Его лицо в отсветах бушующего пожара казалось высеченным из камня, но в глазах плескался ужас. — Фэйтелин, это... это ад разверзся.

— Это наш шанс, — жёстко ответила я, дёрнув его за рукав. — Пока они тушат, им не до беглецов. Бежим, Фредерик. Нельзя стоять.

Мы снова рванули вперёд. Мой слух, обостренный неделями в тишине камеры, ловил каждый шорох: лай собак вдалеке, стук ставней, скрип телеги где-то на соседней улице. Мы были тенями, призраками, скользящими по артериям засыпающего, но бдящего города.

Когда городские стены остались позади, а под ногами вместо булыжника захлюпала раскисшая весенняя грязь тракта, я поняла, что больше не могу сделать ни шагу. Сердце колотилось где-то в горле, перед глазами плыли цветные круги.

— Стой... — прохрипела я, опираясь о ствол старого узловатого вяза, росшего на обочине. — Давай... давай здесь.

Фредерик тут жеоказался рядом, поддерживая меня под локоть.

— Тебе плохо? Фэйт, дыши, дыши глубже.

— Нет, — я мотнула головой, пытаясь восстановить дыхание. — Нам нужно переодеться. Ты слишком приметен в этой тюремной робе, да и я выгляжу как пугало. И этот узел... ты не можешь тащить его вечно.

Мы сошли с дороги в небольшую рощицу. Здесь, под прикрытием голых ветвей, было немного тише. Ветер не так яростно хлестал по лицу, хотя холод пробирал до костей. Фредерик развязал узел, и на прелую прошлогоднюю листву вывалилось наше богатство: несколько сюртуков, мужские штаны, пара грубых шерстяных платьев, которые я успела стянуть с верёвок в сушильне. Руки дрожали, пуговицы не слушались.

Я срывала с себя пропитанные потом и тюремной вонью тряпки, с наслаждением натягивая сухое, пусть и чужое, бельё. Шерстяное платье оказалось велико в плечах, но это было даже к лучшему — можно было поддеть под него ещё одну рубаху.

Фредерик переодевался молча, но я чувствовала на себе его взгляд. Когда я закончила завязывать пояс и подняла голову, он смотрел на меня с нескрываемым изумлением. В его глазах читался вопрос, который он не решался задать все это время.

— Фэйт... — начал он тихо, застёгивая пуговицы тёмного суконного сюртука. — Как ты смогла выбраться? Как ты смогла открыть замки? Он осёкся, не договорив, видимо, что его жена на это неспособна. Но я услышала это в его интонации. Я замерла. Внутри все сжалось.

«Вера, осторожно.» - шепнула я себе мысленно. Ты сейчас ходишь по тонкому льду. Фэйтелин, чьё тело я занимала, была тихой, забитой жизнью женщиной, которая, вероятно, и гвоздя забить не могла. А я только что провернула операцию, достойную профессионального взломщика.