Марьяна Брай – Страшилище (страница 13)

– Вы больше интересовались книгами в нашей библиотеке, чем обществом. Помню, как отец шутил, что вы пошли в батюшку.

Что-то в его голосе изменилось, когда он упомянул своего отца. Тень набежала на красивое лицо, уголки рта едва заметно опустились.

– Собственно, поэтому я и приехал, – Савичев отставил чашку, которую успела наполнить Марфа. – Вера Николаевна, я должен спросить… Не осталось ли среди бумаг вашего батюшки каких-нибудь писем от моего отца? Или, может быть, записей об их совместной работе?

Я замерла. Снова эти расспросы о бумагах! Сначала Строгов, теперь Савичев… – Видите ли, – продолжил он, заметив моё замешательство, – две недели назад в нашем доме тоже случился пожар. Отец… отец пропал. Его не нашли. Все документы сгорели. И теперь я пытаюсь собрать хоть какие-то крупицы информации о его последних днях, о том, чем он занимался.

– А теперь, любезнейший Михаил… – дядюшка придвинул свой стул ближе к гостю, заслоняя меня плечом. – Давайте обсудим дела посерьезнее. Я как опекун Верочки…

– Временный опекун, – не удержалась я, но дядюшка только отмахнулся.

– Как опекун я теперь веду все дела семьи. И любые вопросы…

Я заметила, как Савичев чуть заметно поморщился. Его взгляд скользнул по дядюшкиному лицу, мгновенно оценивая, и в глазах промелькнуло что-то похожее на брезгливость. Впрочем, он тут же спрятал это выражение за безупречно вежливой улыбкой.

– Разумеется, Михаил… – начал было он, но дядюшка снова перебил:

– Вот-вот! О формальностях! Я как раз изучаю бумаги брата, и если вас интересует что-то конкретное…

– Наши отцы много общались в последнее время, а ваш отец часто приезжал к нам, они подолгу беседовали в кабинете. Я слышал обрывки разговоров о каком-то открытии… – гость, по всей видимости, понял, что из себя представляет господин за столом, и продолжил говорить со мной.

– Открытии? Какого рода? – не унимался дядя, и я решила, что здесь нам поговорить точно не удастся.

– Не знаю, – Савичев покачал головой. – Они были очень осторожны. Но я никогда не видел отца таким… воодушевленным. Он словно помолодел, глаза горели, как у мальчишки. А потом… потом все это случилось.

Я старалась подавать гостю знаки, мол, здесь не стоит говорить, и он, наконец, поняв меня, сообщил, что ему пора. Они долго раскланивались. Наверное, дядя тоже пошел бы на улицу, но Марфа совершенно к месту вынесла горячие, пахнущие корицей булочки.

Я провожала Савичева до экипажа. Он задержался возле дверцы, посмотрев мне за спину. Убедившись, что дядюшка остался в доме, тихо произнес:

– Вера Николаевна, не откажите мне в любезности отобедать завтра в моем доме. Есть вещи, которые… лучше обсудить без лишних ушей. Я понимаю, что вам в вашем состоянии, наверное, не очень приятно выходить из дома… – когда он это сказал, я вспомнила, что лицо мое не забинтовано!

А ведь столько времени мы сидели за столом, и он ни взглядом, ни поведением не дал понять, что ему неприятно. Или он не удивлён моим внешним видом, так сильно подурневшим?

Его взгляд был серьёзным и немного тревожным. Я кивнула, понимая, что это, возможно, мой шанс узнать правду о происходящем.

– Я пришлю экипаж к полудню, – добавил он, целуя мне руку на прощание. Возвращаясь в дом, я чувствовала на себе пристальный взгляд дядюшки из окна столовой. Что-то подсказывало мне: завтра он сделает все возможное, чтобы помешать этой встрече.

Когда Савичев уехал, я еще долго стояла на крыльце, глядя вслед его экипажу. Что-то подсказывало мне: это только начало. И возможно, мой странный дар как-то связан со всем этим…

Глава 18

Вечером, оставшись одна в своей комнате, я перебирала в памяти события последних дней. Строгов спрашивал про письма. Савичев интересовался документами отца. Дядюшка роется в бумагах и библиотеке, думая, что я не замечаю. Все они что-то ищут. Но что? И почему после пожара в доме Савичевых пропал его отец? Слишком много совпадений для простой случайности.

Марфа. Нужно поговорить с ней. Но осторожно. Возможно, она молчит не просто так, а потому, что отец взял с неё слово. Или… потому что боится? Я подошла к окну. В лунном свете сад казался таинственным и немного зловещим.

Где-то там, в его глубине, стояла раньше отцовская лаборатория, превратившаяся теперь в темное пятно на земле. Руины разобрали, и дворник показал мне всё, что от неё осталось. Я не нашла там ничего, что могло бы показаться странным или же натолкнуть на какую-то мысль.

– Что же ты хотел сказать мне, Николай Палыч? Или сказал, но эта информация умерла вместе с тобой и Верой? И почему все вокруг уверены, что ты оставил какое-то послание? А главное, связано ли это с той силой, что просыпается во мне? С тем странным жаром, который я научилась чувствовать? Нет, это не может быть совпадением. Слишком много всего случилось после твоей смерти, – шептала я, смотря в темноту. Фокус иногда переключался на мое отражение, но я сразу меняла его.

Утром, когда по нашей новой привычке Марфа принесла мне в комнату кашу с желтым, словно летнее солнце, кружком масла в центре тарелки, я решилась:

– Марфушка, присядь со мной, – ласково попросила я, – Ты же знаешь что-то важное?

Она быстро запустила руки в карман юбки. Я уверена была, что рука её прямо в кармане начала перебирать четки. Мне показалось, что она прочла мои мысли и вынула руки из карманов.

– Барышня… – начала она, теребя теперь край фартука. – Не велено мне… Батюшка ваш…

– Марфа, пожалуйста. Мне нужно знать.

– Дар ваш, он особенный, – наконец прошептала она. – Батюшка говорил, что как цветок, должен распуститься постепенно. Торопить нельзя – погибнет. Так и с вами… – Она помолчала, словно собираясь с мыслями. – А люди… Есть такие, что боятся всего необычного. Травили они тех, кто с даром. Называли колдунами, ведьмами. Николай Палыч потому и прятал вас, оберегал. И Савичев-старший, и Строгов – они понимающие. Но и им не всё говорить можно. Время должно прийти.

– Какое время, Марфа? – спросила я, но она только покачала головой:

– Не спрашивайте больше, барышня. Всему свой срок. А я слово дала, поклялась. Главное: следить, чтобы вы себе не навредили, да скрытной оставались. Может даже и хорошо, что вы пока вот такая, – с этими словами она, не оборачиваясь вышла из комнаты.

А я осталась с открытым ртом.

«Вот такая» и «пока». Вместе эти слова означали, что это можно изменить. Но ведь я уже попробовала, и у меня получилось. Немного, малюсенький шрам, и потом я чувствовала себя худо. Чтобы вылечиться полностью, наверное, потребуется много времени и сил. И много сытной еды. На которую денег у нас как раз и нет сейчас.

– Ладно, подождём. Если надежда есть, то и жить стоит, – прошептала я себе под нос и глянула на тот самый шрам, который заметно отличался от остальных.

Доев кашу, а за одно еще две булочки, припрятанных с вечера, я запила съеденное большой кружкой чая с молоком и тремя ложками сахара. Встала, закрыла двери на ключ и, вернувшись в постель, закрыла глаза. Снова положила палец на тот самый, ставший уже белым рубец.

Жар собрался в голове моментально. Потом быстро пробежал по конечностям, вернулся к груди, сконцентрировался в солнечном сплетении. А когда я представила, как он наполняет мою правую руку, он метнулся в неё. Рука загорела, а я, стараясь не выдать себя криком, прикусила губу.

На этот раз я не зажмурилась. И видела своими глазами, как белая, отдающая голубизной кожа в районе того самого шрама меняет свою структуру. Она прекращает блестеть, как лощеный лист бумаги, набирается плотности. Потом розовеет, краснеет, будто ее расчесали.

Поняв, что голова начинает кружиться, я откинулась на подушки. Сил снова не осталось. Я протянула руку к столику у кровати и взяла большую кружку с молоком. Потом вытащила из-под подушки еще одну булку с корицей и съела с жадностью, запивая.

Шрама на запястье больше не было. Даже следа от него. За два раза я смогла исправить участок кожи размером два сантиметра на три. Это капля в море, но она только что дала мне надежду.

Покончив с молоком, я погрузилась в сон. Важно было не пропустить официальный завтрак, который проходит в столовой. И где дядюшка считает, что мы оба едим впервые сегодня.

За завтраком мы молчали, и я была довольна этим.

– Ты выглядишь больной, милочка, – покончив с кашей, заявил дядя.

– А ты выглядишь наглым. Особенно, когда приезжают мои гости. Зачем ты лезешь в наши разговоры? – я решила не терпеть, не притворяться дурочкой, потому что это вот-вот могло стать причиной нападения на него.

– Но это теперь мой дом. Я здесь хозяин!

– Ровно до того момента, пока я не выйду замуж. И если хочешь провести старость не в нужде, не мешай мне. Денег у меня все равно нет, и потратить ты ничего не сумеешь. Усадьбу можно продать лишь с моего позволения…

– Если ты будешь болеть, я могу принимать решения за тебя, – то ли мне показалось, то ли его глаза блеснули.

– Я не собиралась болеть. Мало того…

– А ты подумала, когда заявила, что я временный опекун? – перебил меня дядя. – Ты действительно считаешь, что кто-то захочет на тебе жениться? – вдруг выдал он то, о чём я даже не задумывалась. Потому что пока говорила на эту тему исключительно на автомате.

– А ты, дядюшка, уверен, что у тебя сердце выдержит все эти переживания о моем внешнем виде? Может ведь и пропустить несколько ударов. У меня, конечно, есть травы, которые помогут, коли такое случится. Но я ведь могу и не успеть! – сквозь зубы ответила я.