Марьяна Брай – Лиходеева 2. Сделка с нечистью (страница 7)

— Сядь! — собравшись, приказал он, и отвел глаза, ковыряясь в ящике стола. — Дам пока пятьдесят рублей!

— Что значит «пока»?

— То и значит. Денег нету!

— Нету слова «Нету», ротмистр, — я встала, тяжело вздохнув, и прихватив конверт, пошла к двери. — Поеду, значит, к Константину Петровичу. В долг буду просить.

— Стой! — гаркнул мой начальник сорвавшимся на визг голосом и стукнул кулаком по столу. — Ты меня без ножа режешь, Аня! Прям вот стамеской мне в самое сердце тычешь и тычешь, понимаешь?

— Тупой?

— Чаво? — не поняв, о чем я, переспросил ротмистр.

— Ну, тупой что ли стамеской? А то они тоже, знаете, вполне себе холодное оружие. Один раз можно только тыкнуть.

— Ты надо мной измываться вздумала? — встал раскрасневшийся начальник и вперил в меня свой ледяной взгляд.

— А вы со мной поделитесь, ротмистр, деньги мои на что идут? Ежели на содержание барышни, это еще куда ни шло, а вот ежели вы играть в казино пристрастились, то я и сама бы их спустила. Поэтому, чистосердечное ваше очень повлияет на мое сегодняшнее расписание. Ну так что? — я взялась за ручку двери и уже было отвернулась, как он завопил:

— Так все, винюсь я перед вами. Вам же и жилье, и на пропитание давали, и одёжи вон сколько. Да, присваивал, да, грешен, да ведь вам, молодой девчонке, много ли надо?

— Графине поболе требуется? Вы, полагаю, у меня даже не половину «отщипывали», а две трети, а может и побольше? Так ведь? Как ворочать будете, любезный? — голос мой уже источал власть и что-то похожее на опеку. Да, он теперь от меня зависел, как несмышленый мальчишка. Тут за растраты и присвоение государственного не гладили по голове, ее отправляли в места не особо жаркие. Да, вместе с телом, но радости эта целостность организма не прибавляла его обладателям.

Панфилов грохнулся в кресло и обмякнув в нем, зажал голову руками. Он затрясся весь, будто в параличи, а потом я услышала его рев.

Нет, успокаивать его я не спешила. Пусть представит себе, что его ждет. А вот когда наревется, пусть сам предлагает – как нам этот вопрос решить.

А вот после этого я и выясню у своего демона, как мы будем жить дальше. Хмыкнув, я принялась изощренно вертеть на языке словосочетание, пришедшее в этот момент в мою голову.

«Демоны госпожи Лиходеевой»!

Так и представляется любовный роман со множеством пикантностей, который женщины читают исключительно в одиночестве. Эх, пропадает такое название!

Глава 8

Мы с Катериной решили, что шиковать не станем, и отправились не на Невский с его витринами, а на Сенной рынок. Там, среди тряпья и совершенно непотребной одежины можно было найти и что-то вполне сносное. Богатые нищают, продают свои хорошие вещи, есть люди, которые перекупают их. Купчихи любят рынок не зря!

Сенной рынок встретил многоголосым гулом. Здесь жизнь кипела, бурлила и частенько пыталась обсчитать. Мы пробирались сквозь ряды, где на вешалках раскачивались тяжелые суконные пальто и лисьи горжетки, выглядевшие так, будто лисы умерли своей смертью.

— Подходи, красавицы! — заголосил дородный торговец с красным лицом, перегородив нам путь. — Извольте взглянуть: шубка — чистый соболь! Купчиха из Твери заложила, от сердца отрываю! Мех мягкий, теплая — в мороз на снегу спать можно!

Он ловко выхватил с вешалки темно-коричневую шубейку и с размаху накинул её мне на плечи. Вещь действительно выглядела недурно: густой мех, добротный покрой. Я уже была готова спросить цену, прикидывая в уме, сколько останется после визита к Глебу Ивановичу, как Катерина вдруг шагнула вперед. Она не стала трогать мех. Она просто посмотрела на продавца своим странным, «прозрачным» взглядом, от которого у обывателей обычно начинали чесаться лопатки.

— Соболь, говорите? — тихо произнесла Катя, и в её голосе прорезался холод. — А чего же этот соболь так странно пахнет пережженной шерстью и старым клеем?

Торговец побледнел, но не сдался:

— Помилуйте, барышня! Это благовония складские! Чтобы моль, упаси боже, не позарилась!

Катерина подошла вплотную, протянула руку и, не глядя, ткнула пальцем в район правой лопатки, подкладка которой была аккуратно подшита шелковой нитью.

— А заплатку размером с мою ладонь вы тоже благовониями заложили? — спросила она, глядя прямо в глаза мужику. — Там под шелком — дыра. И мех набран из объедков, которые даже на воротник не годятся.

Продавец сглотнул. Его наглая уверенность испарилась, как спирт на огне. Он быстро стащил шубу с моих плеч и начал озираться, словно ища кого-то, кто объяснил бы ему, откуда эта соплюха знает вещи, которые даже опытный глаз не увидит?

— Ну может, и есть недочет, — пробормотал он. — Так я же цену скину! Почти даром отдам!

— Пойдем, Катенька, — я взяла её за локоть. — Здесь нам ловить нечего, кроме насморка. — А ты как это вот

— Вижу скрытое? Так это все бесы легко могут. Не чистый бес, но что-то иногда будто вспыхивает. А потом принимаю уже это за свое. Как зрение и слух. Будто тайное видение. Поняла? — Она склонила голову и прищурила глаз.

— Нет, не совсем поняла. То есть, это вот все неожиданно? Не по твоей прихоти? Вот сейчас, допустим Ты вранье раньше уже вскрывала так скоро?

— Да, и теперь легко могу на вранье поймать. Степанида наша, было дело, таскала домой сестре своей нашу снедь. Специально много готовила, чтобы нам не съесть

— Ну, ее ты уже отчитала, да и дело благое, там ведь дети малые

— Ага, и мужик пьющий, которого на работу не выгонишь. А чего ему работать, раз еду в дом несут. Правильно?

— Ладно, а вот сейчас, можешь на любого глянуть, и сказать, что скрываешь? — спросила я с надеждой. Не было у меня до этого момента времени, да и основания расспрашивать девочку. И не знала, что кроме того, что бесов видит, есть у нее какие-то еще умения.

— Если нас они не касаются, не слышу. Но ведь любого можно вывести, Анна Львовна. Он потом, думая о тебе, вплетает в мысли и свои настоящие желания.

— А меня? Мои мысли ты читаешь?

— Слышу, когда они меня касаются. Знала, что комнату Луки мне хотела отдать, и в то же время его жалела. Мне одно только не понятно – ты его почему так опекаешь? Он же сильнее тебя, старше, умнее. А ведешь себя с ним, как с мальчишкой больным

У меня вдруг в голове щелкнуло, да так щелкнуло, что я встала перед большой лавкой ростовщика. И когда уже Катерина туда вошла, а за ней следом еще пяток человек, я стояла и думала о своем отношении к бесу.

Ведь и правда, опекала его, умилялась его кривляниями. Это ведь мне не свойственно с мужчинами вовсе! И поняла: это он себя так вел, чтобы мне проще было, или вводил в заблуждение, чтобы с меня побольше взять. Чего? Да тех же прав для себя! Ну, держись, гастарбайтер адов.

Если в себе напрочь закрыть совесть, когда войдешь к ростовщику, то можно одеться неприлично шикарно. А когда Катерина намекнула, что вот этот, с виду совершенно несчастный и нищий плюгавенький мужичонка тот еще рвач, и готов с нас три шкуры содрать, я без раздумий согласилась использовать Катюшино умение. Жаль Луки не было. Хорошо бы внушить ростовщику немного страха божьего.

Мутоновая шубка для моей девчонки и каракулевая для меня обошлись недешево, но вид имели настолько пристойный, что я не стала долго торговаться.

— Неужели он с нами жить не будет? В свою эту квартиру переедет, мундир нацепит и забудет нас? — спросила Катерина, когда мы, уже утепленные уселись в свою личную карету. Что ни говори, а удобства это добавляло. Борис – наш кучер, даже ноги нам накрывал, когда усаживал. Хозяйки, знаете ли. Упаси Бог, заболеют!

— Катя, ты же сама его на дух не выносила! Помнишь, как ты из-за комнаты на него шипела? Как называла «хвостатым недоразумением»?

Катерина фыркнула и отвернулась к окну, разглядывая проплывающие мимо дома.

— Ну это же как игра была. Вроде как со старшим братом ругаться. На самом деле, я ведь лучше него никого не знаю. Кто меня еще за косички дергать будет и правду в глаза говорить, когда я вредничаю? Без него в доме станет слишком по-человечески. Скучно.

— Не бойся, — я погладила её по руке. — Лука докричался до меня из самого Предела не для того, чтобы теперь играть в благородного холостяка. Он завязан на меня сильнее, чем прежде. Хотя теперь он называет себя демоном, я всё еще чувствую нашу связь. Это не разорвать.

Катя облегченно выдохнула, но тут же нахмурилась:

— Демон Это значит, он теперь еще вреднее станет? И аппетиты у него вырастут?

— Сказал, что людей без моего разрешения есть не будет, — я грустно усмехнулась. Повезло ему с местом работы – там грехов, хоть в бочки соли.

Когда мы входили в подъезд нашего петербургского доходного дома, две дамы в необъятных капорах синхронно замолчали. На нас уставились четыре глаза, в которых неодобрения было больше, чем уксуса в дешевом трактире. Катя, шедшая за мной, вдруг хихикнула и дернула плечиком.

— Думают, барыня, что ты их мужей сманивать приехала, — шепнула она, когда мы миновали лестничный пролет. — Вон как косятся. Прямо как на мою матушку покойную в лучшие её годы. О ней ведь тоже всякое шептали, мол, телом зарабатывала, да не абы как, а с огоньком. Я замерла на ступеньках, сурово глянув на девочку.

— Катя, прошу тебя, оставь это. Не стоит так о матери, даже если... даже если всё так и было. Не суди её.