Марьяна Брай – Чистое везение (страница 4)

Где-то за стеной я еще слышала шепот, всхлипывания, а потом на улице уже голос монахини, фырканье лошади.

Я встала и выглянула в окно. Женщина в черном садилась в коляску. Моя «матушка» провожая, целовала ей руку. А потом игуменья подняла на меня глаза, перекрестилась и улыбнулась.

Я смотрела фильмы, в которых герои оказывались в чужих телах, в другом времени, да хоть на Марсе… но чтобы это оказалось правдой! Мне только этого не хватало для полной «радости». Дома сейчас не вообразить, что творится. Вернее… дома у нас больше нет, а долги есть.

И тут я вспомнила о Валерьяныче. Что он там нес? Что-то о том, что мне не нужно переживать, надо идти куда-то, а о моих он позаботится? Чертовщина, не иначе. Рассказать об этом монахине? Да она меня точно тогда закроет в монастыре. Матушке? Этой плаксивой женщине? А толку?

– Еленушка, доченька, – она-то и прервала мои мысли возле окна. Задумавшись, я не услышала её шаги в коридоре, хоть и были они громкими: то ли набойки железные, то ли пол пустой, но отдавался каждый шаг с грохотом, когда до этого обе женщины шли сюда.

– Да, матушка. Я не помню, что со мной случилось. Тебя узнаю…

– Защитница наша Агафьюшка… она сказала мне, что ты при ней очнулась, – лицо этой женщины, в отличие от ее сестры-игуменьи, просилось на икону: мягкие черты, полные, но поджатые в горе губы, выгнутые то ли в испуге, то ли в удивлении брови, тонкий нос. Она не была сухой, но, видимо, эта легкая полнота и позволяла выглядеть ей молодо. Глаза ее были взрослыми. Нет, даже старыми. Светлыми, мутными. Именно ими она походила на тех, кто смотрел на меня с образов на стене.

Да, это были не картины. Это были иконы.

– Мне лучше, только не помню ничего. Не помню, как заболела. Сейчас хорошо уже, – я встала, прошла до окна, наблюдая за ее реакцией, и видела, что с каждым моим словом женщина будто оживает, будто набирается силы.

Темная юбка в пол, приталенная кофта, шаль на плечах. Густые русые волосы собраны в тугую прическу и покрыты платком. Женщина старила себя в этой одежде, словно давала миру понять, что она не на своем месте.

Представила ее в одеянии Игуменьи Агафьи, и картинка мне понравилась больше.

– Вы с батюшкой в конюшни ездили, – аккуратно начала она.

 Прошла по комнате, подошла, погладила мое оголенное плечо, сняла с себя шаль и накинула на меня. Потом обняла и провела к кровати.

Мы сели рядом, и она обняла меня за талию. Прижала к себе так тесно, что я уверилась – женщина очень любит свою дочь.

– В конюшню? – уточнила я.

– Да, к Ирбишевым. Помнишь Луку? Лука Севостьяныч Ирбишев? – она наклонилась и заглянула мне в глаза. – Он сватался к тебе. И вы с батюшкой поехали к ним на обед. Я не могла тогда, приболела. А ты же тоже не хотела, – она грустно улыбнулась и задумалась. – Так вот… лошадей они выгнали, а ты на прогулку не поехала, осталась там с хромой лошадкой. Помнишь?

– Ни-че-го, – ответила я, радуясь, что сразу выбрала правильную тактику.

– Так вот. Батюшка там выпил лишнего, – она опустила глаза и тяжело вздохнула. – Его там оставили: поднять не смогли на коляску. А тебя конюший их повез. Колесо, говорит, вылетело на мосту. Коляску с моста свалило. И ты в воду упала.

– С моста? – удивилась я.

– Да с Иванчеевского. Его кажную весну подчиняют, правят. А на деле не зря его «страховым» зовут. Ну вот тот конюх-то и бросился за тобою в воду. Да ногу поломал. Тебя выволок кое-как. И вас только под утро нашли. Ты в себя сначала пришла, а потом горячка началась, – женщина начинала всхлипывать.

– Я выжила, ноги и руки целы, голова цела, матушка. Бог спас, не надо тужить! – я не хотела ее слез. Мне нужно было как можно скорее узнать: где я, а главное, кто?!

– Ты в жару лежала, а к нам поверенный пришел, – Мария взяла себя в руки, подняла голову, втянула носом воздух, чтобы прекратить слезы, и заговорила более делово. – Батюшка твой еще зимой все заложил, а потом запил и оговоренного не выполнил. Две недели нам дали. И лавка, и дом, и скотный двор его брата… все забирают. А он не просыхает. Кричит ночами, а утром уходит, угрюмый, как скала. Боюсь, кабы чего с собой не сделал. Молюсь постоянно, чтобы Господь его уберег, – она коснулась лица ладонями и резко встала.

– Ты же не ела ничего. Неделя почти…

– А жених этот мой… – я молилась искренне, чтобы и этот кусок истории оказался сломанным.

– Да они как узнали, что у нас в кармане только вошь на аркане, сообщили, что Лука в Петербург решил ехать.

– Ну и слава Богу, матушка. Отнес господь, – я встала и обняла женщину. Как просила монахиня. Была в ее словах крупица правды: не сломалась бы Мария.

Глава 5

Пообещав сготовить мне каши, женщина вышла. А я осталась сидеть на кровати, размышляя над произошедшим. Такой вот финал моей жизни, если это был он, казался пиком моих неудач.

«Если все, умирая, попадают в новое тело, то почему не рождаются младенцами?» – только подумала я, и голова загудела.

– Ну, хоть имя родное осталось, – хмыкнув, прошептала я, посмотрела на свои ноги. Задрала сорочку и принялась разглядывать узкие и длинные стопы, тонкие лодыжки, красиво очерченные икры и колени.

Мне показалось, что руки сильно далеко находятся от туловища, когда я стою. До этого я всегда ощущала внутренней частью плеча складочки на боках. А сейчас было ощущение, что меня раздели. Даже с шалью.

– Самое главное – хотим ли мы в монастырь, Лена, – сказала я себе, вставая, и снова подошла к зеркалу.

Светло-зеленые глаза, русые волнистые волосы, красивые губы и нос. А главное – это было юное, совершенное лицо. Тело, которого не коснулись еще мои болячки, суставы без артрита.

– Жить еще и жить, – подытожила я и, распустив волосы, более пристально присмотрелась к новой себе. Подумалось, что могу ведь проснуться и оказаться снова дома. А этой девочке некуда просыпаться. И от меня зависит решение ее будущего.

Сердце щемило от тоски по дочке и внукам. Но вспомнились пророческие слова Валерьяныча. Не могло это быть случайным. Он словно знал, что меня ждет. Подготовить хотел, может даже и направить на правильный путь. А я… Эх!

Марию я решила называть матушкой. Она меня не поправила, не удивилась, значит, это норма. Когда она принесла тарелку с пшенной кашей, я поняла, что есть хочу безумно. Но, попробовав, поняла, что она пахнет дымом. Подгорела? Скорее всего!

Что там еще говорила игуменья? Деньги слугам раздать? Видимо, до отцового падения в «синюю яму» дом был полон людей, которые делали всю работу. А мамаша, наверное, кроме вышивания в руках ничего не держала. Ну, это ерунда. Было бы из чего готовить.

Я жевала, не обращая внимания на «аромат», и вспомнила, что в этом доме есть еще один «персонаж» как минимум мой отец. И, судя по вчерашним руладам и рассказу матушки, он не просто «выпил лишнего» у этих… как их… Ирбишевых. Он напился в стельку! И ежевечерне эту процедуру повторяет.

– А куда отец пойдет, когда мы уедем? – я не хотела ничего спрашивать, но выяснить требовалось все и сразу.

– Брату его я написала. Может, и образумит, если приедет. Мне тоже тяжело его оставлять, да только ты важнее, Еленушка. А в подворье, о котором Агафья сказала… так там только женщины. Голодными не останемся.

– А я работу могу найти? Что я умею лучше всего? Расскажи, я не помню, – соскребая кашу в тарелке, спросила я.

– Работу? Какую это работу? – она удивилась так, будто я сразу на панель собираюсь, а не обычным честным трудом на хлеб зарабатывать.

– Любую. Что я могу? Шить, вязать, вышивать? Может, пеку хорошо? – попыталась дать ей наводки.

– Видать, ударилась ты все же головой. Доктор завтра придет, расскажи ему, что помнишь только меня. Может, скажет в больницу поехать с ним и побыть там? – в голосе ее появилось беспокойство.

– Нет, этого говорить не стоит. Голова ведь не болит. А память со временем и вернется, как начну делать что-то. Не надо ему этого знать. Мало ли, скажут еще, что дурной стала, – мне нельзя было испытывать судьбу. Я не знала, какого рода тут врачи.

– Ну, коли так считаешь, то не говори. И правда, чего же я сама-то не скумекала,  – она хмыкнула довольно и часто закачала головой. Видимо, порадовалась, что избежала очередной проблемы. Хотя, радоваться, судя по всему, здесь было нечему.

Матушка по жизни была ведомой, полностью зависела от других: родителей, мужа и явно более трезвомыслящей сестры. А сейчас показывала, что готова передать право управления мне. Лишь бы не самой. Она была из слишком податливого теста. Но я не должна была особо опекать ее, давая надежду на то, что все решу сама.

В монастырь, даже если он на свежем воздухе, я не хотела! Неправильные решения затягивают как болото. И потом ты привыкаешь к тому, что тебя окружает, начинаешь искать положительные стороны, смиряться. А после и вовсе радуешься, что так случилось.

Эта мысль, вдруг сверкнувшая в моей голове, показалась совсем не моей. Или она родилась после пережитого?

До вечера мне велено было лежать, что я и делала. Подумать было о чем. Не поднялась бы даже, коли не проснувший в этом чуть живом организме естественный интерес к уборной.

Туалет нашелся за одной из дверей в коридоре. Размером, наверное, три на три метра. И обставлен достаточно сносно: сиденье со спинкой, обтянутое бархатом зеленого цвета, с отверстием и ведром под ним. Большая деревянная лохань, исполняющая скорее всего роль ванны.