Маруся Хмельная – Краски осени (страница 6)

— Молчи и смотри под ноги, — бросил он, не оборачиваясь. Его спина была напряжённой струной.

— Что он делает? — прошептала Софи, едва поспевая.

— Не «он». Я. Это мои демоны. А он лишь дал им форму.

Она стиснула зубы, но подчинилась. Её пальцы нервно перебирали край шарфа — того самого, что Джейкоб невольно подарил ей неделю назад. Он вытер им разлитую краску, она забрала его «постирать». И так и не вернула. Она не знала почему. А, может, знала, но не хотела признавать это вслух.

Мастерская была разгромлена. Кто-то или что-то яростно искромсало холсты, опрокинуло банки с пеплом. И в центре этого хаоса на стене сияло новое творение — ослепительно-яркий, безупречно выписанный зеркальный лабиринт. В его сердце, маленькая и испуганная, стояла фигурка с рыжими волосами.

— Это же... я? — Софи непроизвольно шагнула вперёд.

— Стой! — Джейкоб рванулся к ней, но было поздно.

Зеркала на стене дрогнули. Не отражение, а сам холст прогнулся, втягивая её в себя ослепительной вспышкой. Джейкоб успел схватить её за руку, но сила, втягивающая её, была неумолима. Он остался стоять перед стеной, на которой теперь металась тень Софи.

Софи очнулась в кошмаре. Она стояла в бесконечном коридоре из зеркал, и бесчисленные отражения кричали на неё, плакали, смеялись — каждое показывало искажённую версию её самой. Воздух звенел от этого безумного хора.

— Джейкоб!

Её голос размножился, исказился, превратившись в издевательское эхо:«Он бросил тебя! Он бросит тебя!»

Из зеркал вытянулись чёрные, маслянистые тени с когтями вместо пальцев. Они схватили её, потащили к ближайшему отражению. В нём она увидела себя — постаревшую, одинокую, с пустыми глазами, безвольно поливающую цветы в пустой кофейне. Жизнь, прожитую в страхе.

— Нет! — она попыталась вырваться.

Другое зеркало показало Джейкоба — лежащего в луже крови, с разбитым кулоном в руке. Следующее — гигантского кота, поглощающего город, а на его шее мерцал её (и Джейкоба) шарф.

— Это неправда! — закричала она, но тени тащили её сильнее, поднося к самому страшному зеркалу.

В нём она увиделаих— родителей Джейкоба, улыбающихся, машущих ей из-за стекла… а потом огонь, обвал, крики. И чувство чудовищной вины. Еёвины.

— Выпусти её! — Джейкоб бил кулаком по стене, стирая кожу в кровь.

Он понимал. Хранитель не играл. Он проверял. Проверял, сломает ли её правда, которую она так яростно искала.

На потолке материализовался кот. Его голос прозвучал не скрипом шестерёнок, а холодным, безжалостным эхом.

-Страх тоже часть правды. Выдержит ли её свет её же тьму? Готова ли она принять не только чужую боль, но и свою?

— Это не проверка, это пытка!

-Ты выбрал своим оружием ложь. Она выбрала правду. Посмотрим, чей выбор сильнее.

Джейкоб с рыком вонзил нож в холст. Лезвие вошло с трудом, будто резало плоть. Зеркала внутри дрогнули, и он увидел её — прижатую к стеклу, с лицом, искажённым ужасом перед видением его умерших родителей.

— Держись! — крикнул он, зная, что она не слышит, но не в силах молчать.

Он рванул нож вниз, разрывая холст. Из раны хлынул ослепляющий свет, и он, не раздумывая, шагнул внутрь.

Зеркальный тоннель обжигал ледяным холодом. Он бежал на её крик, раня руки об осколки собственных страхов, которые материализовались в виде стекол. Боль была не физической — это болела его душа, видя, во что он её втянул.

Он нашёл её в самом центре. Тени прижимали её к гигантскому зеркалу, а к её виску был приставлен осколок, повторяющий форму его ножа.

— Не подходи! — она задыхалась, глядя на его отражение, которое корчило гримасы и плавилось, превращаясь в него самого, но с глазами Хранителя. — Оно становится тобой! Оно говорит, что ты меня предашь!

— Это ложь! — он сделал шаг вперёд, игнорируя когти, впивающиеся в него. — Ты же виделанастоящуюправду на мосту! Ту, что тяжела, но чиста! Это — её изнанка! Это страх, который высасывает силу, а не даёт её!

— Я не могу его победить!

— Можешь! — он ринулся вперёд, схватил её за руку и силой оторвал от зеркала. — Потому что ты не одна!

Тень-двойник с рёвом бросился на них. Джейкоб развернулся, подставив спину. Осколок-нож вонзился ему в плечо с противным хрустом. Он не закричал, лишь прошипел:

— Рви холст! Снаружи! Он не удержит нас обоих!

Он вытолкнул её в образовавшуюся щель. Софи вывалилась обратно в мастерскую, на пол. Холст трещал, из раны сочился чёрный дым. Она вскочила, схватила его нож и ударила по холсту — раз, другой, пока зеркальный лабиринт не рассыпался на тысячи осколков.

Джейкоб вывалился наружу, рухнул на пол рядом, заливая кровью и чёрной краской половицы.

— Ты вообще нормальный?! — Софи прижала шарф к его ране, её руки тряслись. — Ты мог погибнуть!

— Нормальный? Редко, — он усмехнулся, но смех превратился в кашель.

Его рука дрожала, когда он попытался оттолкнуть её. Софи схватила её, прижимая ладонь к своей щеке.

— Хватит играть героя. Ты не один.

Джейкоб закрыл глаза, чтобы не видеть, как её слезы падают на его кожу. Это было страшнее любой раны — эта жгучая, незнакомая теплота, которую он изгнал из своей жизни. Боль отступала, уступая место чему-то опасному — теплу, которое он запрещал себе много лет.

На разорванном холсте остался лишь один неповреждённый фрагмент — их отражения, держащиеся за руки. С крыши доносилось недовольное фырканье. Хранитель исчезал, его работа была сделана. Испытание было пройдено. Но настоящая битва была еще впереди.

Глава 8

Квартира Джейкоба напоминала музей заброшенных воспоминаний. Книги в потёртых переплётах громоздились на полу, как развалины древнего города, на стене висел гербарий в раме — засохшие цветы, превратившиеся в прах, но сохранившие форму. Окно было завешено чёрной тканью, сквозь которую пробивались лучи уличного фонаря, рисуя на стенах узоры-паутины.

Софи стояла на пороге, чувствуя, как запах полыни и старой бумаги обволакивает её, словно невидимые руки.

— Ты вообще умеешь стучать? — Джейкоб, сидя на краю разбитого дивана, чистил нож тряпкой.

На полу у его ног валялись пустые банки из-под краски, а на столе бутылка с единственным стаканом.

— Дверь была приоткрыта, — соврала Софи, шагнув внутрь.

Её взгляд упал на шкатулку в углу — деревянную, с выжженным символом кольца-клетки. Из щели торчал уголок фотографии.

— И что тебе надо? — он не поднял глаз, но лезвие ножа замерло.

— Ты не приходил три дня. Я... — она запнулась, переформулируя: — Хранитель снова активизировался. Фонари поют колыбельные.

— Пусть поют, — Джейкоб щёлкнул лезвием, отрезая кусок ткани. — Ты же любишь волшебство.

Софи сжала кулаки. Запах паров, смешанный с горечью его слов, вызывал тошноту. Она двинулась к шкатулке, но он вскочил, перегородив путь.

— Не трогай.

— Что ты скрываешь? — она попыталась обойти его, но он схватил её за плечо.

— Ты не моя мама, Золушка. Убирайся.

Его пальцы впились в кожу, но Софи вырвалась, толкнув его в грудь. Джейкоб отлетел к столу, опрокинув бутылку. Жидкость растеклась по полу, смешиваясь с пылью, а из шкатулки выпал маленький мешочек.

— Вот почему ты не пускаешь? — она подняла его, ощущая под тканью твёрдые зёрна.

— Отдай! — голос Джейкоба сорвался на рёв.

Он бросился вперёд, но Софи отпрыгнула к окну, развязывая шнурок.

В мешочке лежало семя. Крошечное, сморщенное, но живое — оно пульсировало в её ладони, как сердце птенца.

— Это же цветок жизни, — прошептала она, вспомнила строки из блокнота Хранителя. — Но ты же сжёг их все...

Джейкоб застыл. Его лицо, всегда такое закрытое, вдруг обнажило всё: боль, страх, стыд.

— Ты не понимаешь, — он выдохнул, опускаясь на пол. — Они... они напоминали мне о ней, о бабушке.

Софи присела рядом, не выпуская семени. Потолок скрипел от шагов соседей сверху, но здесь, в этой комнате, время будто остановилось.

— Она говорила, что эти цветы лечат, — его голос звучал глухо, будто из колодца. — Но когда она умерла, они... — он сглотнул, — начали расти на её могиле. Как будто её душа не могла уйти.