Марцин Гузек – Слава Империи (страница 35)
– Но тогда уже не будет войны.
– В этих краях всегда будет какая-нибудь война.
– Ну ладно, значит, найдем место получше для нас и ребенка.
Риа невольно уставилась в пол и скрестила руки на груди.
– Ты все еще сомневаешься, – заметила Касс. – Это из-за того, что нам придется сделать? Знаешь, мне парни – прям вот настолько – не мешают.
– Нет, – отрезала та слишком резко. – Просто… Я умею только убивать. И сейчас, когда все рухнуло, убийств будет только больше. И чему я могу научить такого ребенка? Я нож, у ножей не должно быть детей.
Зрячая встала с кресла и подошла ближе. Крепко сжала ладони любимой.
– Ты не нож – ты щит. Защищаешь тех, кто нуждается в защите. И этому научишь ребенка.
– Мы даже с тобой познакомились, когда меня послали кого-то убить. И годами я была с тобой рядом только для того, чтоб убить тебя, – сказала Риа с трудом.
– Да, если я потеряю над собой контроль. Если стану угрожать другим. Это тоже род защиты.
– Но я не хочу беречь других, хочу защищать тебя. Хочу… Мы, Жнецы, люди для грязной работы. Поэтому знаем тайны Ордена, все преступления, нам знакомы кровавые тайны и скелеты в шкафу. Знаем, каким гигантским фарсом все это является. И при этом ни один из нас не встал на сторону Магнуса. Потому что так нас учили и выбирали. Каждого можно научить убивать, но Экзекуторы должны быть вдобавок абсолютно послушны. Поэтому и изгнали Ульма, за то, что он не выполнил приказ. Но я всегда была хорошим солдатом, делала то, чего хотели другие. Кроме тебя, ты была моим единственным собственным выбором. Но сейчас, с этим ребенком… – Она вырвала ладони и встала. – Я боюсь, потому что не знаю, хочу ли его. Иногда думаю, что да, но порой мне кажется, что это ты его хочешь, а я просто, как всегда, исполняю приказы.
– Ты бы стала первым человеком, который когда-либо исполнил мой приказ, – заметила ее собеседница, после чего подошла и обняла ее. – Ты же знаешь, что мы не обязаны это делать.
– Но ведь ты этого хочешь.
– Но мне больше нужна ты. К тому же понемногу кончаются те люди, которые могли бы нам приказывать. Даже когда мы спасем Натаниэля… у меня такое впечатление, что в каком-то смысле он превратился в Гроссмейстера лишь по названию. Я уверена, у него есть план как это исправить, но какое-то время все равно потребуется. А тем временем мы можем быть сами себе хозяевами. В конце концов, люди всю жизнь принимают свои собственные решения.
– Ага, поэтому-то у нас столько князей, священников, офицеров, чиновников…
– Ну ладно, ладно. Но зато у нас есть кое-что, чего у большинства людей нет. Нас две. И мы справимся, пока будем вместе.
Риа ответила на объятие. Поймала себя на том, что прекратила следить за угрозами. Она всегда теряла бдительность рядом с Кассандрой, и никогда ей это не мешало.
– Я могла бы ее научить охотиться и ездить на коне, – предположила она несмело.
– И рисовать. И петь.
– Я не умею петь.
– Научишься ради ребенка. Это так работает. Но только тогда, если сама этого захочешь. Никаких приказов. А если я тебе даже какие-то приказы отдам, просто проигнорируй их. Я это все время делаю. Ну разве что сама очень захочешь их выполнить, – добавила она с озорной усмешкой. – Например, если я сейчас прикажу тебе меня поцеловать.
Риа улыбнулась и добросовестно приступила к выполнению приказания.
Эдвин нахмурился и вернулся к настройке лютни. Он уже давно этим занимался, но ему все еще казалось, что слышит некий фальшивый звук. Вдобавок какие-то птицы, разумеется, незнакомые, расселись на ветвях вокруг и подпевали ему. Их идеальные голоса еще больше раздражали его. «Может, что-то с акустикой здесь, – подумал он наконец. – Деревья, трава опять же. А может, это мой голос? Или, что еще хуже, слух? Ну все, это конец. Старость, глухота. Скоро я уже и сам не смогу сказать, играю я хорошо или плохо…»
– Что делаешь? – внезапное появление другого голоса заставило барда подпрыгнуть на своем пеньке.
– Не подкрадывайся так ко мне!
– Я не подкрадывалась, просто подошла, – оправдывалась Касс.
– Но ты сделала это очень тихо. Слишком много времени проводишь с Риа.
– Так что ты делаешь?
– То, что люди моего покроя обычно делают, когда лишаются безопасности и комфорта и оказываются вместо этого в лесу, полном варваров. Репетирую и жалею себя. Обожди, сейчас сыграю тебе что-нибудь. Это небольшая переделка одной песни. – Он дернул за струны и запел, выразительно глядя на слушательницу и заканчивая на грустной ноте:
– И как?
– Моя грудь вовсе не такая уж роскошная, – скептически заметила Касс. – Но да, я действительно предпочитаю женщин.
– Нуль уважения к моей творческой работе.
– Ты поменял «меня» на «мужчин» и вставил фрагмент про бюст. Я бы не сказала, что это какое-то особенное творчество.
Эдвин изобразил возмущение.
– Неправда, я вдобавок раскопал малоизвестную песню – но ты, конечно же, ее знаешь. Эх, судьба моя горькая. – Он театрально понурил голову. – Кстати, а знаешь, кто первым это написал?
– Поэт какой-то, – предположила она.
– Густав Азул. – Он сделал вид, что не услышал ее ответ. – Он жил в Высоком Порту лет двести тому назад и, как положено артисту, был влюблен в неподходящую женщину. Конкретно в том случае это была его лучшая подруга, по легенде регулярно зовущая его братиком и всем рассказывающая, как сильно его любит. Хотя, естественно, не таким образом, как он бы желал. Годами, да что там, десятилетиями он следовал за ней, наблюдая, как любимая скачет с цветка на цветок, и уж чего-чего, а романов у нее было действительно много. А тем временем он писал песни и поэмы, бесконечные объяснения в любви, которые все пролетали мимо ее ушей. Ну и наконец он умер от сифилиса, заразился им от проститутки, которая, по слухам, была похожа на его любимую. Ну и любимая умерла вскоре после него, наконец-то поняв, что настоящая любовь была все это время совсем рядом… – Он сделал паузу. – Ну или жила долго и счастливо с богатым мужем, смотря кто рассказывает байку.
– Ты пытаешься сказать, что плохие вещи приводят к хорошим последствиям? – Касс наморщила брови. – Ведь его любовь была трагичной, но мы до сих пор помним его имя.
– Нет. Понятное дело, и я, и бесчисленные другие певцы уже сотни лет волнуем слушателей его песнями. Но я уверен, что сам Густав – дай ему такой выбор – предпочел бы жить счастливо со своей любимой, чтоб быть забытым немедленно после смерти. С другой стороны, несчастная любовь – это всегда какая-то цель в жизни, если нет другой цели.
– У тебя есть, – сказала она. – Быть моим другом.
– В самом деле?
– Пусть это не так амбициозно, как цели Магнуса или Натаниэля, но ты хотя бы можешь ее достичь, не разрушив при этом мир.
– Да, ты права. Знаешь, мне иногда кажется, что в душах наших товарищей есть что-то глубоко порочное. И, наверное, в моей тоже.
– Но не у Люциуса.
– Верно. Наш монашеский друг оказался самой стабильной персоной из всей Командории 54. Хотя и у тебя тоже неплохо получается, – похвалил он ее.
– Это говорит о том, что ты неплохо справляешься с выполнением своей жизненной цели. – Касс мило улыбнулась. – Знаешь, когда эта война закончится, мы с Риа, наверное, уедем.
– Эта война не закончится, – вставил бард. – В этом-то и проблема. У хорошей байки есть начало, развитие и конец. А история просто разворачивается бесконечно. Каждое событие ведет к очередному, каждое решение порождает новую проблему.
– Ну ладно, когда эта война немного приугаснет, – поправилась она. – Мы с Риа, наверное, уедем, найдем какое-нибудь спокойное место, где можно будет воспитать ребенка. И я думаю, что ты мог бы поехать с нами.
– Я не в восторге от детей, – скривился он.
– Я знаю, поэтому я и Риа, как мама и… мама займемся воспитанием и всякими скучными делами, а ты будешь тем добрым дядюшкой, который поет песенки и рассказывает удивительные истории.
– Но время от времени я бы хотел иметь возможность возвращаться к цивилизации.
– Да, само собой.