Мартин Бубер – Я и Ты, или Диалог с Мартином Бубером (страница 3)

Сосуд откровения, пророк, все существо которого становится «устами Божьими», отвечает Богу, с которым он находится в отношении «Я – Ты», и затем переводит слово Божие на человеческий язык. Пророки и другие восприемники божественного откровения не являются пассивными орудиями для записи таинственных слов «свыше». Хотя люди, несомненно, изменяют содержание откровения в соответствии с ограниченным характером собственной природы, то есть в соответствии с ограничениями, наложенными на них их личными особенностями и культурной средой в которой они живут, библейское откровение не следует понимать в чисточеловеческих терминах, как продукт творчества «религиозных гениев». Оно представляет собой смесь божественного и человеческого элементов, причем доля каждого из них не поддается объективному определению. Это значит, что человек веры всегда должен жить в «священной неуверенности»; вера должна включать, а не исключать сомнение.

Бог библии – это не всемогущий волшебник, передвигающий людей как шахматные фигуры, но Бог действующий в рамках ограничений, которые Он сам на Себя наложил. Он хочет создать такое существо, которое могло бы вступить с ним в диалог. Он как бы стал личностью, чтобы любить человека и быть им любимым. Бог не принуждает непокорного человека, не подавляет его воли. Он хочет действовать с ее помощью и через нее. В глазах Бубера библейское повествование объединено мессианской надеждой, которая рождается из неудачных попыток людей осуществить волю Божию. Он прослеживает историю мессианской идеи, ее развитие в разных книгах Библии. Высшим проявлением мессианизма является, согласно Буберу, пророческое служение. Пророчество Бубер противопоставляет апокалиптике, которая предсказывает конец мира, вечное блаженство праведных и вечные муки их врагов. Пророк обращается к народу с предупреждением и призывом. Драма, о которой говорят пророки, разыгрывается в пределах истории; ее действующие лица – люди, наделенные свободой и способные к принятию ответственных решений. Пророческое видение Мессии коренится в истории и предполагает активность людей; апокалиптика ожидает сверхъестественного спасителя, посланного свыше.

Бубер приобрел всемирную известность как один из ведущих мыслителей нашего времени. Его влияние на философов различных направлений было чрезвычайно велико.

Рональд Грегор Смит. (Из предисловия переводчика ко второму английскому изданию «Я и Ты». *

Прошло уже почти тридцать пять лет с тех пор как Ich und Du впервые появилось в Германии, и более двадцати лет со времени первого английского издания. С того времени эта книга Мартина Бубера стала широко известной. В этой работе, так же как и в последующих, дополняющих или иллюстрирующих ее, Бубер выразил нечто чрезвычайно важное и интересное для мыслителей и профессионалов, работающих в самых различных областях: для педагогов и врачей, политиков и социологов, библейских критиков и даже для поэтов, и, конечно же, для теологов и философов. В моем первоначальном предисловии я пытался выразить свое восхищение революционной простотой содержания «Я и Ты». Многие из первых читателей в этом смысле пошли еще дальше, вплоть до того, что некоторые были склонны считать, что «Я и Ты» – это только повторение того, что искренний читатель может найти в Новом Завете, особенно в учении Христа. Безусловно, в этом есть доля правды: мысль Бубера настолько погружена в духовную реальность Библии, что он способен приоткрыть, выразить и показать нам эту уникальную силу, работающую в ней.

В своей первой попытке представить англоговорящим читателям эту книгу я показал какой эффект книга Бубера уже произвели на теологическую мысль – и, конечно, в то время главным образом в Германии. Теперь, после появления многочисленных работ Бубера на английском, нет необходимости упоминать в англосаксонском мире более чем несколько имён тех, на кого философия Бубера оказала несомненное влияние: Д. Х. Ольдхам, М. Чанинг-Пирс, Джон Балли, Рейнольд Нейбург, Сэр Герберт Рид.

* Martin Buber, I and Thou, 2nd revised edition, New York, 1958

Вопрос однако, не в том насколько авторы в различных сферах деятельности и исследований нашли буберовскую мысль просвещающей или близкой им по духу, и не в том насколько они реально восприняли его основную концепцию и насколько они просто сумели воспользоваться его определениями и категориями, эти аспекты, хотя и представляют интерес как сами по себе, так и как материал для изучения развития современной философской мысли, должны быть оставлены за пределами данных заметок. Вопрос в том, как каждый читатель приближается к творчеству Бубера, в частности, к предлагаемой книге, и что он ожидает от нее.

Конечно, это не есть нормальный вопрос по отношению к большинству авторов, но здесь он необходим. В моем первоначальном предисловии я говорил о Бубере как о поэте, и даже как о некоторого рода мистике. Я по прежнему склонен сохранять определение «поэт»; но определение «мистик», в своем цельном значении, ведет к слишком большой опасности неправильного понимания и должно быть отклонено. Конечно, есть много разновидностей мистицизма, также как и поэзии. Но, в конечном итоге, мне кажется нет такого слова, которое могло бы передать это замечательное сочетание конкретной образности и пронзительной глубины мысли, вызывающее в читателе ощущение обновления всего его существа, и в то же время несущее в себе направленность требующею определенного ответа. И это требование – призыв, это возложение обязанности принятия решения, дает возможность использовать для определения работы Бубера слово, которое стало модным в последнее время – а, именно «экзистенциализм»; но и это слово также имеет слишком много различных оттенков. Конечно связь Бубера с «отцом» экзистенциализма Сереном Кьеркегором ясна и несомненна, но буберовская мысль, охватывающая природу и историю, «Вечное Ты» – Абсолютную Личность и все мироздание в одном цельном порыве духа, предполагает некую коррекцию к столь усечённому и истощенному экзистенциализму нашего времени. Однако если читатель будет стремиться дать исчерпывающее определение философии Бубера, он придет к главному вопросу, вопросу как для себя, так и для Бубера: как же тогда понимать взаимоотношения человека с Богом? Бубер не хочет и не может говорить об этих взаимоотношениях как о чём-то ограниченном, подавленном

каким-либо цеплянием к той или иной нетерпимой догме. Он не верит в «идолизированного» Бога, он верит в таинство жизни, и ее высокое назначение. Он не оставляет человеческое Я одиноко рефлектирующим над как будто бы бессмысленным существованием. Он жаждет небесного объятия жизни, и он отваживается доверять своему внутреннему голосу. Бубер говорит о взаимоотношениях с Богом в терминах, которые не предполагают никакой концепции и не связывают их с чувствами, но позволяют оставаться верными их неуловимой и неопределяемой природе. Он говорит, основываясь на своём собственном духовном опыте, о прямых, или о непосредственных взаимоотношениях с Богом. Я не имею намерения продолжать эту тему: в данном случае любая терминология только лишь добавит оправдания к определению Бубера как «мистика». Соединение понимания прямых взаимоотношений с Богом, как главного образующего элемента человеческого бытия с конкретным личным опытом человеческой жизни вызывает затруднение, и Бубер сам вновь обращается к этому вопросу в послесловии, написанном специально для этого издания. В любом случае ясно, что Бубер действительно говорит о том, что он сам лично рассматривает как взаимоотношения с Богом, взаимоотношения, являющиеся подлинной основой гуманизма – истина в основе своей непризнаваемая сегодня, как базис необходимый для возрождения гуманизма во всех сферах.

Эти взаимоотношения, представленные в «Я и Ты» во всем богатстве значений и нюансов, рассматриваются как святая цельная основа человеческого бытия, включающая и объединяющая в себе все остальные частные взаимоотношения, как отблески, отражения, преломления высшего образующего начала жизни. Это позволяет Буберу определять сущность этих взаимоотношений как настоящее – как духовную реальность человеческого становления.

И если принять это, проходящее через всю эту книгу и, как сам Бубер говорит в послесловии, почти через все последующие, основополагающее положение буберовского мировоззрения, то тогда сами, теперь уже хорошо известные, категории Я-Ты и Я-Это, должны рассматриваться как второстепенные. Они полярно разделяют человеческую ситуацию в запутанном переплетении мира «использования» и мира «встречи». Но сама запутанность этой ситуации делает очень трудным, если не невозможным использование данных категорий в качестве некого «сезама» – волшебного ключа, позволяющего приоткрыть двери, ведущие к тайнам этого мира. Я должен предостеречь читателя против слишком легкого, усвоения этих категорий, как некой философской системы позволяющей произвести разделение мира на две части. Есть только один двойственный мир; но эта двойственность не может быть ассоциирована, с одной стороны, с учеными, занимающимися преапарацией мира Это, и поэтами, полностью погруженными в мир Ты, с другой. Скорее эта двойственность пролегает через весь мир, через каждого человека и через всю человеческую деятельность.