Марта Заозерная – Измена. Ты меня вылечишь (страница 3)
Снова попятившись назад, девица спотыкается о дверной порожек и плашмя растягивается по полу.
Это что вообще за девка такая неповоротливая? Дом у свекров просторный, ремонт свежий, но довольно старомодный, для мамы важно, чтобы ни пыль, ни запахи никуда не проникали, поэтому дверные проемы не имеют зазоров ни снизу, ни сверху. Да, непривычно, но глаза-то раскрыть можно пошире?
Девичий истошный ор раскаленным лезвием проходится по моим расшатанным нервам. Мне её нисколько не жаль, знала, к кому в трусы лезла, знала, что Боря женат несколько лет, но очень хочется, чтобы она замолчала!
Закрываю уши ладонями и, перед тем как прикрыть глаза, замечаю свекра. Вместе с ведущим он прибежал в дом.
Этот праздник все точно запомнят надолго!
***
Сама не понимаю, как оказываюсь на мансарде. Затаившись, сижу в кресле до самого вечера. Скользящие по полу лучики провожают закат и мою убитую душу.
Уже, наверное, прошел час, как голоса на первом этаже стихли. Нужно было сразу уехать, но я не нашла в себе сил. Кое-как добралась до укромного местечка и затаилась.
До города километров тридцать, и я бы уже была дома, собирала вещички своего неверного муженька…
Представляю, как перед загрузкой в чемодан разрезаю все его дорогие сорочки на мелкие кусочки… Отчего-то такая перспектива меня воодушевляет.
Нужно выдвигаться домой и очистить свое жилище от ненужного хлама.
Минут пять уходит на то, чтобы найти мужа, который в скором времени окажется бывшим.
Он сидит на кухне в одиночестве и глушит вискарь.
– Счастлива, истеричка? – интересуется едко. – Испортила моей матери праздник…
Икает.
– Совесть имей, его твоя похоть испортила, – произношу равнодушно, стараясь не показывать истинных чувств. – Ключи от машины давай, – протягиваю руку.
– Ты пила, – напоминает мне, едва волоча языком.
– Отдай ключи от моей машины. – Ещё немного, и я его ударю чем-нибудь потяжелее, чем полотенце.
– От моей… – перекатывает он слова на языке. – Надо же, как мы заговорили, – усмехается пьяно. – Если подашь на развод, делить будем всё, что в браке нажито.
– И почему я не удивлена? – произношу задумчиво. – Ладно, черт с тобой, такси вызову. А после посмотрю, как ты будешь моему отцу заливать о том, что собрался судиться за подаренную им квартиру и машину.
Раньше внешность мужа мне казалась мужественной, а сейчас… Слизняк слизняком. И в это я была влюблена?
***
Такси, как назло, приходится долго ждать. Успеваю и со свекрами попрощаться, и подружке своей написать, сообщая, что приеду с ночевкой.
Сидя на заднем сиденье, откидываю голову назад и прикрываю глаза. Слезы сами катятся из-под опущенных век. Жгут кожу. Я очень стараюсь быть сильной, как папа учил, но ничего не выходит.
– Вот сумасшедшие, – бурчит водитель, съезжая на гравийный участок дороги. – Гравийкой машину мне всю помнут!
Открыв глаза, я сразу понимаю, о чем он говорит.
Из темноты в глаза ударяет свет фар. Машина, едущая навстречу, сокращает расстояние между нами с ужасающей скоростью.
Таксист пытается податься вправо, но мы, как в злой час, к ремонтируемому мосту подъезжаем. Водители спецтехники на ночь здесь стоянку для своих большегрузов организовали, свободного места катастрофически мало.
Как в замедленной съемке наблюдаю за тем, как неизвестный водитель, вильнув в сторону, сломя голову несется на нас. На подъезде, правда, он старается перестроиться, но не успевает, всё-таки допуская лобовое столкновение.
Непередаваемый ужас, визг тормозов, скрежет разрываемого металла и оглушающий хлопок разорвавшихся подушек безопасности – это всё, что успевает отложиться в памяти перед тем, как испытать невыносимую боль во всем теле.
Глава 4
Издав тихий стон, с трудом открываю глаза. Картинка плывет. Всматриваюсь в потолок, пытаясь понять, где нахожусь.
Лишь адская боль во всем теле дает понимание: пока что жива. Рада ли этому? Не уверена.
Плотный занавес из боли, страха и паники не дает собраться с мыслями. Пытаюсь что-либо вспомнить, но кроме отчаянного скрежета тормозов ничего на ум не идет.
«Авария, – короткий, яркий флешбэк отупляющим холодом проносится по коже.
С трудом приоткрыв рот, выдыхаю, а повторно набрать воздуха в легкие не выходит. Снова начинаю паниковать.
Что вообще со мной происходит? В каком я нахожусь состоянии? Если всё плохо, и я осталась калекой, то мне такой жизни не нужно. Для чего? Чтобы страдать?! Ну уж нет!
Замерев, лежу какое-то время. Осознаю, насколько мне не нравится испытывать жалость к себе. Даже не попробовав разобраться, я теряю надежду.
Разве так можно?!
Во второй заход пытаюсь осмотреть палату. Никого рядом нет.
«Как и всегда, Арин. На что ты рассчитывала? Думала, отец бросит все дела и приедет лить слезы рядом с твоей палатой?!»
От абсурдности такого предположения сдавленно усмехаюсь и тут же жалею. Грудную клетку словно огнем обдает.
Скорее всего, сломаны ребра.
Если правильно припоминаю случившееся, то мне можно радоваться, что голова на месте осталась, потому что машина за долю секунды превратилась в месиво. В кровавое месиво.
Прислушиваюсь к своему телу. Пытаюсь пошевелить негнущейся рукой. Это теперь навсегда так, или я просто забыла, как моторика действует?
Честно, ни о чем больше не могу думать, кроме как о том, что я недееспособной останусь. На. Всю. Жизнь.
Самостоятельно я из авто не смогла выползти, хотя и пыталась…
Неожиданно в палате включается свет, и яркая вспышка вырывает меня из спутанных воспоминаний.
– Почему сиделка отсутствует?! – грубый мужской голос раздается поблизости.
– Наверное, отошла в убор… – оправдывающаяся девушка натыкается на мой заинтересованный взгляд и громко охает. – Евгений Борисович, она… – гремит подносом, резко вскидывая его в мою сторону.
Мне ничего не остается, кроме как уставиться на странную парочку, пошире глаза распахнув.
Судя по обстановке в палате, папа запихнул меня в элитную клинику, только толку, если персонал тут, мягко говоря, странненький. Наша зрительная перестрелка длится недолго.
Обернувшись к коллеге, мужчина отдает глухой приказ, содержания которого я разобрать не могу, а после – делает шаг ко мне.
– Арина Даниловна, как вы себя чувствуете? – начинает он с ходу.
Мужчина лет сорока пяти, бледный, тяжеловесный коротышка, из яркого в нем – только усы, темные, почти что черные. За них, почему-то, и цепляюсь взглядом.
Когда я была маленькая, у папы были такие же. Я так хохотала, когда он щекотал меня ими, чмокая перед сном в щеку. А он злился, считая, что я не усну, если буду излишне веселиться в позднее время.
Приятные воспоминания отвлекают меня от всего того кошмара, в котором я очутилась проснувшись. К сожалению, ненадолго.
– Арина Даниловна, – напоминает о себе врач.
– Я вас слышу, – шепчу пересохшими губами. Воспаленная кожа натягивается, и я болезненно морщусь.
– Подождите, сейчас воду подам. Сделайте для начала всего один глоток. Приношу извинения, сразу нужно было предложить, – сетует он, направляясь к изголовью кровати.
– Девочки должны были смачивать губы, – подает голос девушка.
– Почему ты до сих пор здесь?! Сказал же: срочно всех сюда позови!
Мужчина резко оборачивается и награждает девушку убийственным взглядом. Бедняжка, похоже, от испуга роняет поднос. Громкий звук металла, ударяющегося о твердую поверхность, проходится лезвием по моим нервам. Вздрогнув, я зажмуриваюсь.
На этот раз страх перекрывает все остальные чувства, даже боли не ощущаю. Умом понимаю, что опасности для меня нет, но сердце заходится в бешеном ритме. До тошноты.
– Пошла вон отсюда!