Марта Кетро – Рассеянная жизнь (страница 21)

А так-то умер и умер. Хотя странной крысиной красоты и дикости было жаль.

…И только после этого случилось действительно важное — Джеф ей позвонил. До того только слал приветы по весне через третьи руки: из Баку улетел, до Израиля добрался, звякнуть никак не может, это денег стоит, поди объясни потом жене, что за телефонные счета такие. Коленька, как и обещал, объявился летом, передал, что Джеф поселился в какой-то Беер-Шеве. Сказал, это жопа мира, но фасолька не верила. Если там Джеф, то это самый центр Вселенной, текущий молоком и мёдом, пахнущая цветами святая земля, раз по ней ступают любимые волосатые ноги.

И вдруг из серых осенних сумерек сгустился знакомый силуэт, фасолька увидела его в углу своей комнаты, отрешённо подумала, что всё-таки сошла ума, и только после этого красный телефон, подло молчавший с января, разразился специальным прерывистым междугородним звонком.

«Фасолька, привет, даааа?»

За его типичное бакинское «даааа» она бы сожгла город. Убила бы кого угодно, если бы ей только пообещали, что услышит его снова.

Да, ответила она, и сразу заплакала, но из гордости беззвучно.

Он кое-как устроился, переехал ближе к центру, нашел работу в тамошней русскоязычной газете и звонил на халяву во время ночного дежурства на новостях.

Она записала название, сложным путём отыскала адрес израильского культурного центра и поехала туда, чтобы увидеть газету с его именем в выходных данных. К сожалению, это оказалась какая-то религиозная организация, которая не держала у себя светской прессы.

Но всего важнее была их будущая встреча — Джеф сказал, что к нему можно как-нибудь приехать в гости. Что, как — это он позже обещал сообщить, пока только дал надежду, а фасолька за неё уцепилась и, хоть и не выплыла, но не утонула.

Следующим летом она получила толстую бандероль с фотографиями (он, он с виски, он с тёлкой, он с трубкой) и синеньким иерусалимским сувениром в виде раскрытой ладони — Джеф сказал: «хамсочка». На фото смотрела часами, подмечая каждую деталь — марку виски, одежду тёлки, небрежность его объятия, тени под глазами, — и всякая мелочь была драгоценна, даже девица эта.

Было там и письмо на желтой бумаге, где «ХОЧУ» и «ЛЮБЛЮ» написаны вот такими буквами, и газета, и адрес московской редакции с инструкцией.

Следовало поехать на улицу Двадцати шести бакинских комиссаров, найти офис, спросить Антона и передать ему письмо для Джефа.

Она поехала. Было жарко, асфальт плавился, но в офисе, находившемся на первом этаже жилой девятиэтажки, стояла прохлада и сизый сигаретный дым. Антон ни на мгновение не удивился, будто к нему каждый день приходят юные бледные красотки и прерывающимися голосами просят передать письмо неведомому израильскому сотруднику. Усадил за стол, дал бумагу и ручку.

Антон был небольшим убедительным мужчиной, излучающим естественную сексуальность: эдак уверенно и просто разговаривает с женщиной о делах, но в итоге они почему-то трахаются. И Антон немедленно предложил фасольке поработать у них в газете.

— Ну, — туманно сказал он, — нужно звонить по разным телефонам. Вот попробуй.

Господи, работа в газете Джефа, это почти как с ним рядом! Она взяла список номеров и набрала первый — не отвечал. Представьте: фасолька смертельно влюблена, её личный бог, улетевший за два моря, явил медленное Чудо Почтовой Связи, а теперь наклевывалось Чудо Связи Побыстрей, голубь Антон берётся отнести листочки лично в руки тому, чье имя она не могла назвать без трепета. Это большое счастье, поверьте на слово, поэтому она готова была набрать любой номер, какой скажут. Смотрела на Антона влажными глазами и выбалтывала историю своей любви, а он печально кивал.

— Хочешь конфету? — Достал из ящика початую коробку с Моцартом на крышке. — Это самые лучшие израильские конфеты, очень дорогие.

Она взяла только одну, больше не посмела. Они были великолепны. Ничего вкуснее в жизни пробовать не доводилось — карамель и сливки, сладость и нежность, шоколад и слёзы, которые украдкой смаргивала, стыдясь Антона.

Потом, в следующей жизни, узнала, что они немецкие, купила их в обычном супермаркете, съела — если без слёз и любви, то конфеты как конфеты.

А тогда дописала письмо, тоскливо посмотрела на коробку с Моцартом и собралась уходить.

— У нас вечером одно рабочее мероприятие намечается, за городом. Раз ты теперь наша новая сотрудница, должна присутствовать. Приходи к шести, поедем на дачу по делам.

Фасолька по сути своей была обычная подмосковная мещаночка — сердце нежное, слезы близко, порывы чисты и часты. Вполне могла поверить в любую ерунду, убедив себя, что дело благородное. Один раз, например, почти согласилась работать девушкой по вызову, исключительно из-за литературного восприятия действительности. В те времена, когда все постоянно что-то продавали и покупали, она думала только о том, где бы достать денег на билет в Израиль, и как-то раз на Арбате познакомилась с сутенёром. У него было худое лицо и оттопыренные уши — вот и весь обобщенный портрет порока, который она запомнила. Он сказал, у них эскорт-услуги, бизнесмены выбирают девочку по каталогу, ей семьдесят процентов, фирме тридцать, на билет заработаешь за месяц. Она вдруг подумала, что это не страшно, это как Сонечка Мармеладова — ради любви… По его словам выходило, что девочек не обижали и уважали даже, профессия непростая, но хорошая, можно и семье помочь, и на квартиру накопить, или вот на билет. С учёбой получится совмещать, а стыда в этом нет никакого, это голодать стыдно и в нищете мыкаться, а работа всякая хороша, вот и Гай говорил, что она для сильных и красивых…

Опомнилась, только когда сутенер, розовея ушами, сказал, что сначала нужно с ценой её определиться и придется «проверить» — ему, менеджеру по персоналу и директору.

А как-то раз маленький пожилой прибалт, тоже на удивление ушастый, пристал на дорожке Александровского сада, долго говорил о Набокове и, ага, о любви, а потом смущенно предложил помощь — сто тысяч рублей за просто так. Точнее, за несколько минут в его машине. (Не то чтобы фасолька такая прекрасная, это деньги дешевые были.)

Хранило её одно только: из-за спины впечатлительной мещаночки вовремя показывалась бойкая арбатская деваха и весело говорила что-то вроде: «Чиво?! Да хрен тебе!», а если и она не помогала, то просыпался цыганский прадедушка-кузнец — ничего не говорил, только показывал в волчьей улыбке крупноватые белые зубы. Так что и на дачу она не поехала, и письмо Антон не передал, но одержимость поездкой в Израиль засела у неё в голове крепко, и деньги как-то надо было доставать. Если не телом, то, наверное, тоже что-нибудь продать?

Мамина библиотека относилась к заводу, который был у них градообразующим предприятием, так что зарплату ей платили хоть и маленькую, но вовремя, а премии выдавали причудливыми товарами. К зиме, например, расщедрились на пару импортных пуховиков, которые всё бы ничего, но никому в семье не годились — фасольке не подходил пятьдесят четвёртый размер, а маме чудовищный истошно-розовый цвет. Решили продать их в Москве, маме сказала, что знакомая девочка на рынке пристроит, а сама отвезла в ларёк Альберту.

— За сколько ставить? — деловито спросил он.

Фасолька видела объявление: 450 долларов стоил недельный тур в Израиль, и потому ответила:

— За четыреста пятьдесят долларов.

Альберт только пожал плечами, но ко всеобщему изумлению первый пуховик улетел почти сразу же. Пришёл парень неприметный с пышной своей красавицей, набрал всего — ликёр зелёный, дорогущий амаретто «Disaronno» в хрустальной бутылке, шоколадок всяких по три штуки, кое-каких видеокассет, сигарет «Моrе» тонюсеньких для неё и «Dunhill» себе, бутылку «Royal», конечно. В общем, широко взяли, а напоследок красотка пухлым пальчиком в пуховик ткнула: «хочу», и он сказал: «заверни».

Фасольки тогда не было, ей потом всё рассказали и деньги вручили, она их маме отвезла, как бы за два. Мама таким деньгам поразилась (говорили, что в Москве можно комнату в коммуналке за столько купить, а тут за две куртки) и фасольке с этими рыночными дружить запретила, наверняка бандитизм какой. Новой жизни она не знала, но чутьё имела животное.

А вот другой пуховик завис на месяцы, уж очень был уродлив для второго чуда подряд. Фасолька раз в пару недель деликатно осведомлялась не ушёл ли, но Альберт только смеялся, что снаряд два раза в одну воронку не попадает. Уже начала опасаться, что он велит забрать это угробище, чтобы вид не портило, но как-то приехала, а там беда. Альберт сидит, уткнувшись мордой в прилавок, вокруг в молчании продавцы и девки стоят. Фасольке шёпотом сказали: «Альберта на три косаря гринов кинули». «Плакали мои денежки», — первым делом подумала она, а вслух спросила чо как. Да как обычно, пришли люди покупать, баксы показали, дали пересчитать, передали из рук в руки, а как ушли, там «кукла» оказалась: сверху соточка, снизу, а посерёдке бумага резаная.

Альберт поднял голову, посмотрел на фасольку красными глазами и приказал продавцу:

— Слышь, из кассы ей пятихатку отдай. Чего теперь.

Остатки бабок рассовал по карманам, подхватил под мышки её, Ирку Белый Лобок, сгрёб с витрины несколько бутылок и вылез на Калину, тачку ловить.