Марта Кетро – Чтобы сказать ему (страница 23)

«В чём любовь, – думал он, – если не в заботе, не в ласке, и кто тогда может гарантировать, что любящий тебя человек не вскроет твою яремную вену, если так ему будет выгодней?» Ну, то есть он понимал, конечно, что люди есть люди, а животные для того и созданы, чтобы… И что любовь – это ещё и секс, и близость души, и всякое такое, чего с животными можно и не выстраивать – ну, без секса точно следует обойтись, хотя мальчишки ржали между собой насчёт особых отношений с овечками. Но каждый раз, когда очередной зимний новорожденный козлёнок тыкался ему в ладонь влажной мордочкой, Джоки радовался, что осень проведёт в школе, а не на ферме.

А кроме того, его место было в городе, там, где есть музыка, танцы, сцена и зрители, пусть даже это пятачок на рыночной площади и толпа случайных прохожих. Его тело всё время будто прислушивалось и отыскивало ритм, под который можно начать двигаться, он хотел бы танцевать под звуки дождя, вой ветра, стук мотора – мышцы отзывались даже на его собственные мысли, и он мог станцевать голод, печаль, застенчивость и тревогу. Собственно, это главный его способ справиться с любым переживанием.

Сейчас ему бы танцевать предвкушение, но Джоки уже давно знал, что на глазах у родителей лучше ничего такого не делать. Они не то чтобы осуждали и запрещали, но он чувствовал в их телах неодобрение, когда речь заходила о его занятиях – ну да, он и движения считывал лучше, чем понимал слова. Когда отец сжимает зубы, а у мамы в шее и плечах появляется такое особенное одеревенение, только слепой не догадается, что у них на уме, даже если он в этот момент молчит, а она говорит: «Очень рада за тебя».

И тем вечером, когда Джоки вошёл в гостиную и спросил: «Мам, ты не видела красную сумку, я бы уже начал собираться», он почти сразу всё понял. По тому, как отец почти незаметно подобрался, уселся в кресле плотнее, наклонился вперёд и отвел глаза, а мама встала, отошла от света лампы и спрятала лицо в тени, не отрывая при этом от Джоки блестящего взгляда, – по этой крошечной пантомиме он понял всё. Когда приходило время забивать коз, мама тоже отбегала подальше и следила издали, как отец выводит животных из хлева. И сейчас, и тогда Джоки читал по её телу сложное двойственное переживание: неприятно, но необходимо, и ей, в конечном итоге, нравится, что все идёт как должно.

И потому он почти не удивился, когда отец сказал:

– Джок, ты не поедешь.

На самом деле, когда у тебя рушится жизнь, ты не обязательно чувствуешь удивление. Отчаяние – да, иногда надежду, что всё ещё можно исправить.

– Я должен задержаться? Тебе надо с крышей сарая помочь перед отъездом?

– И не только с крышей, парень, ты нужен мне здесь. Хватит уже учиться.

– Пап, но мне ещё три года…

– Ты не понял, что ли? – Отец изобразил нарочитое изумление. – Я сказал – хватит. Оглянись вокруг, после этой хрени, что случилась с нами, никому нахрен не нужно твое образование, никаких колледжей, университетов и прочего дерьма. Ты в адвокаты собрался или, может, в менеджеры? Помнишь, к нам на днях заглядывал один бакалавр, рвался за пару монет дерьмо почистить, но согласился и на миску кукурузной каши с вяленым мясом. Люди всегда жрали и будут жрать, хоть всё к чертям провалится, на ферме не пропадёшь.

– Разве что, – подала голос мама, – врачи всегда нужны. Я видела у тебя справочник…

– На врача у него мозгов не хватит, думаешь, я не знаю? Я ж говорил с мистером Харпером, директором вашим, насчёт тебя, он сказал: звёзд с неба не хватаешь, в голове одни танцы, – последнее слово отец процедил не с пренебрежением даже, а так, будто ему пришлось перекусить червяка.

– Но я хорошо танцую! – Джоки постарался вложить в это «хорошо» максимум убедительности. – Мистер Харпер сказал, что я двигаюсь как бог!

– Как педик ты двигаешься! – взорвался отец. – Думаешь, всё шито-крыто, никто не знает, для кого ты попой крутишь?!

– Боб! – одёрнула его мама.

– Что «Боб»? Ты сама знаешь, какое дерьмо у него в голове. Я не намерен платить, чтобы мой парень окончательно превратился в педика!

– Да ты и не платишь! – крикнул Джоки. – Тебе ничего не стоит моя учёба!

– Да? А мясо к Рождеству кто в твою школу отвозит? От меня ждут, что я буду подкармливать тамошних нищебродов. И на чьи деньги ты живёшь, жрёшь и покупаешь эти драные штаны в облипку? И почему я трачу бабки на работников, когда ты, здоровый балбес, прохлаждаешься в городе? Ты остаёшься, понял?

– Нет, хоть убей, я не останусь!

– Значит, не хочешь, как отец, всю жизнь копаться в дерьме? – Он вскочил и двинулся к Джоки, но окрик матери удержал его:

– Боб!

– Мама, неужели и ты?..

– Отец прав, – мягко сказала она. – Мы стареем, нам нужна помощь.

– Но я жить не смогу без…

– Прекрати нас позорить, – заледеневшим голосом прервала она. – Ты сделаешь, как отец сказал или…

– Или?

– Или убирайся и живи как знаешь.

Джоки мог бы поклясться, что эту фразу должен сказать его туповатый непримиримый отец, но её произнесла мама.

– Мы не хотим… Я не хочу, чтобы ты занимался этим. И думал о парнях… Молчи, не желаю слышать про всякую грязь, просто выбирай.

Джоки молча вышел из комнаты.

В город его не отвезли, и он целый день добирался на попутках. В школе решил ни с кем не разговаривать, надеясь, что всё устроится как-нибудь само, но в конце недели его вызвали к директору.

Солнце заливало кабинет, обшитый деревянными панелями, дубовый стол со старомодным письменным прибором и грузного улыбчивого мужчину в кресле.

– Джоки, дружок, как дела? – Мистер Харпер был сама доброта. – Звонил твой отец и сказал, что ты больше не будешь у нас учиться, я удивлён, что ты до сих пор в школе.

– Сэр, я знаю, что он против, но я хотел бы продолжать обучение, неужели это невозможно?

– Сожалею, мой мальчик, но ответственность за учеников несут родители или опека, если твой отец желает забрать тебя, я не вправе возражать.

– Но я хотел бы продолжать занятия. И танцевать. Вы же сами говорили, что я хорош!

– Кстати, это ещё одна проблема. Всё в порядке, когда вы с Лиз выступаете на школьных вечеринках. Но нам неприятно, что наши ученики побираются на площади!

– Мы выступали как уличные музыканты!

– Вам бросали деньги, как нищим! Это недопустимо. До поры я смотрел на это сквозь пальцы, но теперь, увы. Мне очень-очень жаль.

Джоки осознал, что мясо, которое привозил отец, было отнюдь не лишним, только благодаря этому в школе терпели его необычность. В глазах директора поблёскивал насмешливый огонёк: Джоки не мог ошибиться, вопреки словам расслабленная поза мистера Харпера не выражала ни малейшего сожаления. «Какой же я дурак, – промелькнуло у него в голове. – Никогда не думал, что творится в мыслях людей, от которых завишу. Казалось, все от меня без ума. Осёл самодовольный». Последнее определение в равной степени относилось и к нему самому, и к мужчине за столом.

– Когда вы хотите, чтобы я убрался? – мрачно спросил Джоки, отбрасывая почтительный тон.

– К понедельнику тебя не должно быть в кампусе, – так же холодно ответил мистер Харпер и взялся за папку с документами, давая понять, что аудиенция окончена.

Может, стоило попытаться, униженно попросить или даже заплакать, но Джоки разозлился на весь мир и прежде всего на себя – за слепоту и доверчивость. Он хлопнул дверью так, что миссис Фишер, секретарша, подпрыгнула и посмотрела на него с возмущением. Но Джоки не извинился.

Он собрал вещи и пошёл искать Лиз.

Услышав новости, она порывисто бросилась ему на шею:

– Джоки, какой ужас! Послушай, давай уйдём вместе, будем ходить по городам и зарабатывать танцами…

– Какой ты ещё ребёнок, Лиз. Твои родители готовы тебя поддержать, незачем портить себе жизнь из-за меня. У тебя будет новый партнёр. – Он замялся. – Отношения, ну, ты знаешь…

– Но я не хочу других партнёров! И мы могли бы с тобой, ну…

– Не могли бы, Лиз, не могли.

Она посмотрела на него почти с ужасом.

– Я недостаточно хороша для тебя? Или всё правда, что о тебе болтают?

– Ты лучшая девушка на свете, Лиз, но это не для меня.

Он ещё что-то говорил, но замолчал, увидев, как она отшатнулась, и горе в её глазах сменилось раздражением и, пожалуй, отвращением. По крайней мере, она так отдёрнула руки, будто он превратился в жабу, а молочно-белая кожа на щеках пошла красными пятнами.

– Что ж. Ладно. Счастливо тебе и удачи. – Лиз хотела продолжить, но махнула рукой, повернулась и почти побежала от него.

Джоки смотрел ей вслед, на рыжие сияющие кудряшки, на узкую ссутуленную спину и спотыкающиеся ноги. Потом Лиз опомнилась, вздрогнула, выпрямилась и пошла медленнее, нарочито покачивая худыми бёдрами.

– Дальше было неинтересно, – закончил Джоки. – Трудно, грязно, больно, но ничего такого, что удивило бы меня больше, чем те последние разговоры с близкими. И я ещё долго продержался, другие дети гораздо раньше понимают, что никому нахрен не нужны со своими желаниями, мечтами и любовью. Я до пятнадцати жил дурак дураком, в полной уверенности, что важен кому-то как есть, а не в роли идеального сына, мужа, любовника. Всем плевать, какой ты, если не такой, как им надо. И тебя выкинут, когда не оправдаешь ожиданий. Спасибо, не перережут горло.

– Ну, Джоки, ну… – Дора замялась, ей стало трудно взять лёгкий тон и снова звать Джоки «душечкой». – Им тоже было больно тебя терять, просто упрямство взыграло, надеялись, переломить и заставить. Ты ведь наверняка помнишь много хорошего о детстве, о родителях? Было же что-то, чем ты дорожил?