Марта Кетро – Чтобы сказать ему (страница 22)

– А, это же наш Фрэнк, вылитый! – закричал кто-то из младших, но постепенно все притихли, ведь перед ними творилась чистая магия.

Фрэнк не мог оторвать взгляда от Анабель, но волшебство на этом не закончилось: она начала что-то менять в себе, немного расслабляя лицо и плечи, взгляд её смягчился, а спина выпрямилась. И эти перемены, как в зеркале, отразились на Фрэнке, он становился на десять лет моложе и на полжизни счастливее, чем был. Постепенно Анабель отпустила его, но отпечаток чуда на нём остался.

А в следующий раз Анабель задержалась перед усталой немолодой женщиной по имени Рокси, и тут подстройка произошла ещё быстрее, а потом Рокси-Анабель стала на глазах сбрасывать возраст и тяжесть, будто скинула огромную шубу, и под ней обнаружилась молодая нежная девушка. Нет, Рокси не похудела разом на шестьдесят фунтов, но стала лёгкой, беззаботной и очень юной. И когда Анабель прервала связь, Рокси заплакала и засмеялась звонким девчачьим смехом, который никто не слышал от неё лет двадцать, а между тем он всегда жил у неё внутри.

И тогда Дора прониклась огромным почтением к Анабель, увидев не просто актрису, а ценительницу большой силы, способную околдовать человека, расплести в нём узлы и залатать раны, нанесённые временем. Сама же Анабель была абсолютно свободна и становилась тем, кем хотела.

Затем на сцене появилась Лючия. В обычной жизни она выглядела несколько вульгарной особой, но перед зрителями предстала сосредоточенной и отрешённой. Лючия обладала талантом эскейпера – умела выпутываться из цепей, верёвок, выбираться из запертых сундуков и прочих ловушек. Совершенно счастливая публика опутала Лючию с ног до головы кожаными ремнями, верёвки затянули на хитрые узлы, а цепи замкнули огромными замками. Но Лючия изгибалась, как змея, под немыслимым углом выкручивая суставы, и через несколько минут путы упали к её ногам.

На этом представление закончилось, все немного потанцевали, а к ночи девочки забрали свой гонорар, который оказался заметно больше обещанного, погрузились в автобус и уехали.

– Почему мы не остались? – спросила Дора. – Нас бы там на руках носили.

– Вот именно, – ответила Джоки. – Люди склонны прибирать чудеса к рукам. Мы-то ладно, но Анабель вечно пытаются выкрасть, пару раз выручали её с боем. Обязательно найдётся человек, желающий сохранить волшебство исключительно для себя.

– Я называю это «сожрать салют», – откликнулась Лючия. – Нет такой эфемерной и свободной вещи, которую кто-нибудь не захотел бы захапать в личное пользование. Обязательно нужно подчинить, запереть на замки и пользоваться в одиночку, будь то салют, морской берег, северное сияние или вот Анабель.

Анабель тем временем в разговоре не участвовала и, высунув от усердия язычок, подкрашивала ногти на ногах.

В Лючии изумительным образом сочетались мудрость и колкое дамское злоязычие. Дора вспомнила Ленку и её фразу о подруге: «больше женщина, чем я». Не всякой дана такая глубокая уверенность в своей неотразимости, подкрепленная острым, немного печальным интеллектом. А Джоки с точки зрения Доры вообще смахивал на мужчину мечты: энергичный, остроумный и храбрый, красивый даже в своих дурацких кружевах, он многое повидал и мог ночи напролёт рассказывать о путешествиях. При этом умел слушать, не задавая лишних вопросов. И Дора ему тоже явно нравилась – милая и спокойная, её хотелось иметь перед глазами как образец обычной женщины, в его мире такие встречались не так уж и часто. Вот только ни малейшей сексуальной искры во взгляде Джоки не наблюдалось – он глядел на Дору как на сестру, с большой симпатией и безо всякой страсти. О нём, единственном из всей троицы, Дора всё ещё думала в мужском роде, но их обоих одинаково привлекали высокие брюнеты, и они вечно перешептывались о былых приключениях, жаловались на разбитые сердца, парней-идиотов и хвастали экстерьером своих любовников, обозначая некоторые параметры руками, как заправские рыбаки.

– Мне тааак нравятся солдатики, сама не своя до мужчин в форме. Жаль, шарахаются, как от огня, упряяяяямые, – бархатно ворковал Джоки.

– Чего от них ждать, милая? Эти сапоги ничего не понимают в куртуазных развлечениях.

– А у тебя были военные?

– Нет, но как-то я завтракала с одним. Он свой автомат небрежно так поставил под стол, и я его всё время чувствовала коленом и думала, какой он большой, твёрдый, чёрный…

– Он был афро, что ли?

– Дура, я про автомат!

Дора решила, что такую чудесную дружбу не обязательно совмещать с сексом, его-то можно добыть где угодно, а тепло, веселье и понимание, которые она нашла у Джоки, встретить не в пример сложней.

Она мысленно хихикала, представляя, как замечательно может вписаться в компанию – каталась бы с ними на гастроли, утешала в любовных делах, приносила удачу и ходила со шляпой по кругу после выступлений. Но даже не считая того, что Джоки совсем-совсем потерян для женщин, имелись и другие препятствия. Они чем-то походили на неё, эти девочки – достаточно сильные, но неприкаянные, бездомные. Не было в них спокойной уверенности, что земля не уплывёт под ногами, не провалится и не загорится. Им проще совершить чудо, чем наладить обыкновенную жизнь. Они смотрели на заглохший автобус с одинаковой растерянностью и одинаково озирались в поисках мужчины, чтобы он всё починил. Но Дора должна справиться с собственной жизнью сама, а главное, ей следовало найти Гарри. Она уже не лёгкая забывчивая птичка в шёлковых платьях, и с этой стайкой ей не пути.

Девочки собирались свернуть западнее, в маленькое поселение, где их ждали. Лючию – крепкий основательный мужчина, который уважительно относился к её «маленьким особенностям», они вместе образовывали чудесную пару средних лет. Она показала Доре фото, которое бережно хранила в косметичке, – хороший такой дядька с седыми усами, надёжный. Кроме того, на юго-западе кое-как функционировал нефтеперерабатывающий заводик, там оставались технари, умеющие привести в порядок их розовый автобус.

В последний вечер, когда Анабель и Лючия отправились спать, Джоки и Дора всё ещё сидели у костра и разговаривали. Он неожиданно отбросил игривый тон и начал рассказывать о доме, о том, как в первые годы после Потопа оказался на улице.

Джоки исполнилось пятнадцать, и быт вокруг только-только начал устраиваться, когда он окончательно понял две вещи. Ему не хочется работать на ферме вместе с родителями, он должен танцевать, как мечтал с детства, должен выступать перед публикой хотя бы на улицах, и четвертаки, брошенные зрителями в шляпу, дороже для него, чем доллары, которые отец выручал на рынке за овощи и молоко. И он не любил девчонок.

Нет, у него как раз были подружки, с которыми они отплясывали латину, старинный рок-н-ролл и горячие клубные танцы, обсуждали одежду, перекраивая на костюмы всё что угодно: занавески – на платья, кожаные чехлы – на сбрую в стиле БДСМ, виниловый тент на блестящие штаны (в них нещадно потели яйца, зато с подсветкой смотрелось умопомрачительно). Джоки всегда находил общий язык с девчонками, но не испытывал ни малейшего волнения, когда переодевался с ними в тесной гримёрке или валялся на одной кровати, слушая музыку. Рыженькая вертлявая Лиз стала ему не только партнёршей, но ближайшим другом, он восхищался её молочной кожей, гибкостью, быстрой реакцией. Как-то перед выступлением он заплетал кудряшки Лиз во французскую косу, перебирая медные пряди, и под конец нежно погладил её щёку там, где нижняя челюсть закруглялась, чтобы подняться к виску. У Лиз это место под прозрачной кожей выступало так, что всё время тянуло потрогать. Джоки в последнее время погрузился в дополнительные занятия по анатомии, желая лучше понимать, как устроен его скелет, как работают мышцы, до каких пределов можно их растягивать и прокачивать, добиваясь от тела идеального послушания. И ему нравилось представлять, как под тончайшей кожей Лиз жевательные мышцы спускаются от скуловой дуги к нижней челюсти. Но Джоки страшно удивился, когда под лёгким прикосновением девочка сначала замерла, а потом чуть повернула голову и прижалась щекой к его ладони. Он уже не был дурачком и прекрасно понимал, что означает этот порывистый отклик её тела. Но вот беда – совершенно ничем не мог ей ответить.

Зато с парнями… с парнями – да, вспыхивали и нежность, и жар внизу живота, и жажда близости. Джоки осознавал, что с ним происходит, и не особенно беспокоился. В их школе говорили про такие вещи, он жил в кампусе с парнями, которые шутили о голубых, но сами интересовались только девочками. Он учился в школе-пансионате, довольно неплохой до Потопа, а после она превратилась в бесплатный приют. В отличие от многих одноклассников у Джоки были живы родители, и на летние каникулы он отправлялся домой.

В тот год он весь июнь и июль работал на ферме, ухаживал за коровами и козами и тихо радовался, что в августе предстоит вернуться в город и перейти в старшие классы. Не то чтобы он не любил животных, наоборот, с некоторыми из них у него устанавливалось подобие привязанности, козу Ангелику вообще доил лучше всех, даже мать признавала, что ему она отдаёт больше молока. Но именно поэтому он ненавидел позднюю осень, когда начинался забой лишнего скота, который не планировали кормить зимой. Джоки, хоть и крестьянский ребёнок, не мог привыкнуть к тому, что хозяин, выхаживавший козлят и телят, как маленьких детей, однажды сильным и уверенным жестом перережет им горло, снимет шкуру и разделает мясо.