Марта Геллхорн – Лицо войны. Военная хроника 1936–1988 (страница 69)
За последние 19 лет 67 правительств, в том числе Израиль (но не Советский Союз, большой друг арабов), и бесчисленные частные благотворительные организации ежегодно перечисляли БАПОР в среднем около 35 миллионов долларов на поддержку палестинских беженцев. Деньги идут на закупку товаров и услуг, и как ни крути, это Большой Бизнес. Так что палестинские беженцы – одновременно и объект корыстного интереса, и оружие пропаганды.
Теперь у трех четвертей беженцев появилась возможность начать заново. БАПОР на Западном берегу Иордана и в секторе Газа необходимо нанять свежих иностранных сотрудников – непредвзятых, которые не поддерживают ни арабов, ни израильтян, но озабочены судьбой беженцев как живых людей. Позже этим беспристрастным новичкам стоит проверить огромный палестинский штат БАПОР.
И, наконец, необходимо провести точную перепись палестинских беженцев (все 19 лет арабские правительства этому мешали), чтобы на смену пропагандистским припискам пришли понимание настоящих потребностей и адекватная помощь. Недопустимо, когда беженцем считается – это реальный пример – человек, живущий на родной земле, среди своего народа, говорящий на родном языке, владелец большого отеля в Иерусалиме, туристического агентства и дома в пригороде.
В течение 19 лет арабские политики твердили о Палестинской Проблеме. Двум поколениям палестинских детей пришлось на уроках учителей-беженцев в школах БАПОР заучивать, как и почему все они – Проблема. Но людям надо жить, а не быть Проблемой. За те же годы без помощи БАПОР и без участия политиков примерно 35 миллионов других беженцев по всему миру мужественно и спокойно решили свои проблемы и начали новую жизнь.
Войны в Центральной Америке
Большинство американцев, включая меня, знают о Центральной Америке либо мало, либо совсем ничего. Она далека от привычного туристического маршрута, который заканчивается в Мексике. Раньше эти страны были известны как «банановые республики» – выражение, подразумевающее презрение к их экономике и правительствам. Сейчас ситуация изменилась благодаря президенту Соединенных Штатов, который, похоже, одержим этим регионом и делает о Сальвадоре и Никарагуа драматические заявления, которые не имеют ничего общего с действительностью. Президент оправдывает свою политику и действия, заявляя, что партизаны Сальвадора и сандинистское правительство Никарагуа – коммунисты. Как следствие, Конгресс не может возразить президенту, поскольку боится показаться прокоммунистическим. А сейчас для американских политиков это хуже, чем обвинение в каннибализме.
Бывшая представительница США при ООН, одна из главных идеологов политического курса нынешней администрации сформулировала новое американское видение мира[135]. Есть два вида диктатуры, – провозгласила эта леди:
Задолго до того, как американские власти сковал страх перед Советским Союзом, они поддерживали авторитарные диктатуры в своей традиционной сфере влияния – в Карибском бассейне, Центральной и Южной Америке. Если голодный, угнетенный народ восставал, американцы отправляли морскую пехоту навести порядок. Если местным жителям удавалось избрать лидера, который заботился об их интересах, его правительство дестабилизировали. Трагические обстоятельства, в которых оказывались люди, не имели никакого значения. Слово «гринго» не шутка; для бедняков, которые составляют бóльшую часть населения Латинской Америки, это имя врага.
В Сальвадор я поехала, будучи в состоянии полной неосведомленности. Той зимой я оказалась в Мексике, искала в ностальгическом путешествии знакомые солнце и небо и радовалась, вновь увидев местных индейцев, которые годами ранее были частью моей счастливой жизни. О Сальвадоре я читала, но не до конца понимала новости; возможно, не хотела их понимать. Мне представлялась маленькая война на холмах: партизаны устраивают засады на армейские подразделения, армия мстит деревням, которые подозревает в помощи партизанам. Гражданская война, которая, очевидно, касается только сальвадорцев, – при чем тут правительство США?
Я считаю, что у всех нас как граждан есть утомительная обязанность – знать, что замышляют и творят наши правительства, а спрашивать «да что я вообще могу сделать?» – признак трусости или лени. Каждый писк имеет значение, хотя бы из соображений самоуважения. Так что я мрачно собралась и отправилась в Сальвадор – иначе мне было бы стыдно за себя.
Ничего не зная о столице, Сан-Сальвадоре, я выбрала отель со знакомым названием «Шератон». Очаровательный отель, построенный в садах на склоне холма, симпатичные номера, с балконов открывается вид на город. Незадолго до моего приезда в саду этого отеля во время завтрака убийцы из эскадрона смерти застрелили двух советников АМР США и их местного коллегу. Видимо, причиной этих убийств стало то, что американцы участвовали в программе косметической земельной реформы – что позволяло правительству США заявлять об улучшении условий жизни в Сальвадоре. В другой раз молодой американский репортер зарегистрировался в отеле, оставил свой багаж, вышел и исчез – никто его больше не видел, пока год спустя или около того его тело не вернули семье. Почему журналиста убили, остается загадкой. Возможно, приняли за кого-то другого. Ошибки случаются и у убийц, особенно когда убийства происходят так легко, повсеместно и всегда безнаказанно, как в Сальвадоре.
Так я узнала, что отель «Шератон» считается небезопасным, но мне все равно нравились вид из окна и милые смуглые женщины, которые убирали мой номер. Все остальные сотрудники «Шератона» выглядели угрюмыми и враждебными. Еще отель заполнили делегаты съезда латиноамериканских ротари-клубов[136] или торговых палат, я забыла, кого именно, – в любом случае все они выглядели как североамериканцы, процветающие и безликие.
Ранним вечером я забросила свой чемодан в отель и попросила таксиста отвезти меня в центр города, туда, где есть люди. «Donde hay el paseo»[137], – сказала я, представляя себе мексиканскую площадь, где люди прогуливаются или ведут беседы, сидя с напитками в кафе на тротуаре. Он посмотрел на меня как на сумасшедшую и отвез на кафедральную площадь, где правительственный снайпер убил архиепископа Ромеро у алтаря во время мессы, а в ходе заупокойной службы полиция обстреляла траурную процессию[138]. Не то чтобы я об этом тогда знала. Водитель сказал мне не задерживаться на площади – «не больше нескольких минут». Площадь была плохо освещена. Несколько ларьков продавали дешевые конфеты при свете керосиновых фонарей. Люди набивались в ветхие автобусы, чтобы с наступлением темноты уехать домой. Они были плохо одеты и выглядели уставшими. Никто не разговаривал и не улыбался. Это стало первым сигналом, первым проблеском понимания: молчаливые мрачные люди, индейцы или метисы, спешат уйти с площади.
Когда она почти опустела, я пошла по длинной улице, как я думала, по направлению обратно к моему отелю. Дома каменные, двери и ставни закрыты, ни огонька, ни звука. Фонарей почти нет, светят тускло. Улица пуста. Позади себя я услышала быстрые шаги – два молодых человека прошли мимо, почти бегом. Внезапно стало жутко, будто я вдохнула страх, разлитый в воздухе. Комендантского часа в Сан-Сальвадоре не было, но по ночам люди не ходили по улицам.
Никогда я не бывала в таком пугающем городе. В Мадриде, Хельсинки и Лондоне угроза с грохотом надвигалась извне. Здесь же опасность могла появиться без предупреждения откуда угодно. Полиция выходила на охоту по своему усмотрению днем и ночью. Правительство США, которое давало деньги этой охваченной болезнью стране, не могло защитить даже собственных граждан. Мне было страшно за людей, которые со мной разговаривали. Те, кто должны были меня ненавидеть как американку, относились с дружелюбием и доверием. Но я знала, чем они рискуют, и была потрясена их мужеством. Каждый из них в одиночку противостоял полицейскому государству, чье любимое оружие – пытки.
Однажды днем я сидела на скамейке на заднем дворе епархиального управления с Педро, который исполнял обязанности главы Комиссии Сальвадора по правам человека. К тому времени четверо основателей этой группы были убиты полицией безопасности или «исчезли». Педро – красивый и благородный молодой человек, наполовину индеец, выпускник университета, который армия закрыла и разграбила. Сидя на скамейке, мы отбирали из его папок документы со свидетельствами о зверствах. К Педро подбежал запыхавшийся подросток, из-под съехавшей набок кепки выглядывало испуганное лицо. Я не поняла, что он пробормотал Педро, но тот ответил: