Марта Геллхорн – Лицо войны. Военная хроника 1936–1988 (страница 17)
Во время своей поездки я подумала, что достойная программа для развития Китая на следующие сто лет включала бы в себя следующие шесть пунктов: чистую питьевую воду – по крайней мере в установленных местах; повсеместный доступ к канализации; раздачу противозачаточных таблеток за счет государства и план развития сельского хозяйства, который гарантировал бы любому китайцу минимальный объем риса, необходимый для предотвращения голодной смерти. После решения этих вопросов можно перейти к следующему пункту и приступить к созданию всеобщей службы здравоохранения, которая боролась бы с холерой, брюшным и сыпным тифом, проказой, амебной дизентерией, малярией (злокачественной и доброкачественной) и всеми другими болезнями, которым подвержена человеческая плоть, но в Китае подвержена больше, чем в любой другой известной мне стране. Затем пришло бы время строить и заполнять школы. И тогда, наконец, неизвестно в каком будущем, наступит момент, когда можно будет хоть заикнуться о демократии.
Я чувствовала, что быть китайцем – приговор; нет худшей участи для человека, чем родиться и жить в этой стране, если только по какой-то счастливой случайности ты не родился одним из 0,000000099 процента тех, у кого есть власть, деньги и привилегии (но даже тогда, даже тогда…). Я жалела их всех, не видела для них никакого сносного будущего и в итоге просто хотела исчезнуть из этого места, куда изначально сбежала: прочь от этих вековых страданий, грязи, безнадежности и моей собственной клаустрофобии внутри огромной страны.
Кантонский фронт
Скользя в грязи, мы забрались на берег реки. Под дождем рядом с бамбуковым навесом стоял взвод китайских солдат. Перед взводом выстроились восемь человек в больших конических соломенных шляпах, служивших зонтиками, желтых куртках из непромокаемой ткани, шортах и соломенных сандалиях – кули из конюшни. Семеро из них держали под уздцы лошадей размером чуть больше шетлендских пони. Восьмой кули сжимал поводья бывшей гонконгской скаковой лошади; ее захватили у японцев. Эта – единственная из всех – была лошадиного размера. Солдаты, кули и животные дрожали от холода, вода капала с них на поле, превращенное дождем в кашу.
Мы ответили на приветствие залитого водой взвода и забрались на лошадей. Моя, брыкавшаяся, как ребенок в истерике, лягнула нашего переводчика, и он упал в грязь. Каждый раз, когда эти миниатюрные лошадки ведут себя плохо, кули бьют их по носу и орут на них, а те визжат и пытаются укусить кули. Посреди всего этого неразборчиво прозвучал горн, и мы тронулись в путь по тропе, которая, судя по ее виду, состояла из смеси жира и клея. Каждый кули бежал впереди своей лошади. Дерганая походка наших скакунов напоминала резкие рывки тренажеров верховой езды в спортивном зале. Дождь лил как из ведра, одежду на нас можно было выжимать. От ливня вздулись горные ручьи, такие мутные, будто в них выстирали всю грязную одежду в этой части Китая. Мы следовали по тропе вдоль склона холма, уворачиваясь от мокрых кустов, пригибаясь под низкими ветками и поджимая ноги, когда переходили ручьи. Процессия, трясясь, двигалась вперед в промозглой тишине. Мы направлялись на Кантонский фронт.
Пятью днями ранее мы в темноте отправились на аэродром в Гонконге. Прислушиваясь к ветру, мы прождали там три часа. Полет отменили, когда пришла свежая сводка погоды, в которой говорилось, что в Наньсюне низкая облачность и нулевая видимость. На следующий день мы все же поднялись на самолете в облачное небо, пролетели полтора часа над горами и над позициями японцев, после чего вслепую приземлились на грязном поле в Китае. Там мы вместе с пятью китайцами сели в очень старый маленький «шевроле» и тряслись по грязной желтой дороге, пока в темноте не добрались до Шаогуаня.
Наша гостиница называлась «Свет Шаогуаня». У нас была небольшая гостиная с бамбуковыми стульями и столом, двумя слабыми керосиновыми лампами и плевательницей. За гостиной располагались каморки без окон, в каждой – две доски, прибитые друг к другу и поднятые на пару десятков сантиметров над уровнем пола; эти узкие платформы выполняли роль кроватей. Ванная комната была больше похожа на щель в стене: один эмалированный таз без ковшика, одна плевательница и одно зеркало. Мы распаковали одеяла и противомоскитные сетки (несмотря на холод, почему-то было много комаров – слабых, медлительных, с поджатыми задними лапками, то есть малярийных комаров) и расположились на ночлег в этом дворце.
На следующий день нас пригласил на обед генерал, который командовал в этой зоне боевых действий. Он выглядел как веселый Будда. Сидя за столом в тусклой комнате с каменными стенами, мы пили неизбежный чай, обменивались стандартными комплиментами и время от времени отпускали жалкие вежливые шутки. Когда с формальностями было покончено, мы присоединились к генеральному штабу за изумительной трапезой, состоящей из двенадцати различных блюд – от супа из акульих плавников до «столетних» черных яиц.
В Китае есть старый обычай – напаивать гостей вусмерть. Только хозяин имеет право прекратить распитие, если с сожалением объявит, что у него закончилось спиртное. Даже в армии, где действует сухой закон, для гостей всегда найдется рисовое вино. Поэтому генерал и офицеры предлагали один тост
Мы хотели посетить Кантонский фронт – этот черный ход к Гонконгу и потенциально один из самых важных фронтов в Китае. Если японцам все же удастся продвинуться на север от Кантона[29], при том что они уже предприняли два масштабных наступления, они смогут рассечь свободный Китай на две части. А если китайцы отобьют и удержат Кантон, они смогут установить прямую линию сообщения с внешним миром. В этом случае откроется удобный путь снабжения Китая всей помощью, которую обещала Америка. При этом многие офицеры штаба Седьмой зоны никогда не спускались от Шаогуаня до линии фронта по реке Бэйцзян, и ни один иностранец не пересекал эту бездорожную часть Квантунской провинции. Генерал согласился отпустить нас, как только получится организовать транспорт. Для того чтобы добраться из Гонконга в Наньсюн в свободном Китае, потребовалось полтора часа лету, а чтобы вернуться прямо из Наньсюна в район, расположенный в ста двадцати километрах от Гонконга, – четыре дня пути.
Армия прислала за нами в «Свет Шаогуаня» грузовик. В Китае, чтобы управлять автомобилем, нужны два человека: водитель и механик. Механик поднимает капот, чтобы завести мотор, выскакивает, чтобы подложить деревянный брусок под задние колеса, когда вы начинаете скатываться назад по склону, и кричит на всех, кто загородил дорогу. Мы сидели вчетвером на переднем сиденье небольшого грузовика, аккумулятор лежал на полу рядом с коробкой переключения передач. У механика был туберкулез, и его сухой кашель ритмично смешивался с катаральными лающими звуками, которые издавал водитель – тот страдал всего лишь от сильнейшей простуды. В задней части грузовика они сложили багаж и разместили трех офицеров, сопровождавших нас, и нашу личную охрану из четырех худых и молчаливых солдат в выцветшей хлопковой форме. У наших телохранителей были винтовки, ручные гранаты и маузеры в деревянных кобурах. Все они: и телохранители, и солдаты – выглядели на двенадцать лет, хотя на самом деле, наверное, им было по девятнадцать.
Под дождем грязная дорога стала ярко-коричневой. Мы проезжали деревни с квадратными каменными башнями, в которых раньше крестьяне прятались от бандитов, но теперь эти укрепления не защитят от бомб. Мы проезжали серые рисовые поля, затопленные грязной водой, где босоногие мужчины пахали за серыми, почти лысыми буйволами. Здесь встречались красивые деревья, острые горы и заросли цветущего кустарника, похожего на жимолость. После двух часов привычной тряски мы попали на участок дороги, который, как они сказали, был не очень хорошим. Водитель вцепился в руль и зашелся в кашле. Мы держались одной рукой за лобовое стекло, а другой за крышу. Грузовик то еле проталкивался через грязь, то большими трясущимися прыжками перелетал из одной ямы в другую. Водитель и механик кашляли, плевались и что-то бормотали. Мы натерли ссадины на спинах и запыхались. Затем автомобиль скатился с холма и остановился на окраине деревни. За три часа мы проехали немногим больше пятидесяти километров, а дальше началось полное бездорожье, где не пройдет ни одна машина.
Следуя за носильщиками, мы спустились к грязному берегу реки. Мы устроились поудобнее на крыше моторной лодки, усевшись на багры и свернутые канаты. Это был почтенный двадцатичетырехфутовый катер «Chris-Craft», из которого каждые два часа приходилось откачивать воду, чтобы он не затонул. Обшивка прогнила настолько, что корпус катера можно было случайно пробить рукой, а каюта выглядела и пахла… так, как и следовало ожидать. Это была единственная моторная лодка на всей реке, принципиально отличавшаяся от прочих тем, что она хоть как-то передвигалась.