Марта Геллхорн – Лицо войны. Военная хроника 1936–1988 (страница 11)

Я спросила, есть ли у них какие-нибудь игрушки, и медсестра сказала: «Ну, по мелочи, немного… вообще нет, не то чтобы». Разве что изредка кто-нибудь приносит подарок. Прямо сейчас маленькая веселая девочка с косичками и одной ногой с удовольствием делала бумажные шарики из старой газеты.

Там жили три маленьких мальчика с выбритыми головами, каждый носил шины; у одного нога была привязана к потолку. Они жили в углу своей маленькой группкой; они не только ранены, но и больны туберкулезом. Медсестра сказала, что их лихорадит и из-за этого они очень веселые, особенно в этот час. Они не выживут, медсестра считает, что их не спасли бы даже еда или санаторий, если бы была возможность их туда отправить. Все санатории были переполнены. Да и в любом случае этим мальчикам было уже нечем помочь. Болезнь поражает их очень быстро, сказала медсестра. У малышей было что-то вроде игрушки-конструктора Meccano, она лежала на кровати мальчика, у которого была сломана рука. Его ранило осколком бомбы, как рассказала медсестра, он страдал не так сильно, как некоторые другие дети, но, случалось, кричал по ночам. Двое других мальчишек сейчас громко инструктировали друга, рассказывали, как играть с конструктором. Они строили мост. Когда мы с медсестрой задержались у их кроватей, они застеснялись и прекратили играть. Все дети вокруг цветом совпадали со своими подушками – кроме малышей с туберкулезом, те выглядели довольно розовыми. И были невероятно худыми.

– Нет, конечно, нам не хватает еды для них, – сказала медсестра с нетерпением, словно сам разговор причинял ей боль и раздражение. – А вы как думали? Если бы только не бомбили все время, – сказала она, – уже было бы лучше. Когда дети слышат сирену, они сходят с ума, пытаются встать с кроватей и убежать. На эти две палаты нас всего четыре медсестры, и нам тяжело с ними. А по ночам еще хуже – все вспоминают, что с ними случилось, и опять сходят с ума.

Мы зашли во вторую палату. Маленький мальчик громко рыдал, а остальные дети слушали, напуганные его горем. Медсестра объяснила, что его ранило сегодня, в один из утренних налетов, и, конечно, ему было больно, но еще сильнее он скучал по дому. Он хотел к маме. А еще хотел есть. Мы беспомощно стояли у его кровати и обещали завтра принести ему еды, если только он перестанет плакать, и обещали, что его мама приедет совсем скоро, только, пожалуйста, не плачь. Скрючившись на кровати, он все всхлипывал и звал маму. Потом она пришла. Выглядела она как побитая жизнью ведьма. Из пучка на затылке выбились пряди волос, тапочки изношены до дыр, пальто застегнуто на две булавки. Лицо ее было изможденным и немного безумным, а жесткий голос напоминал скрежет камня по камню. Она села на кровать (мы до этого старались не трогать кровать, не двигать и не трясти маленького раненого ребенка) и резким голосом стала рассказывать ему о семейных несчастьях.

Их дом разрушило бомбой, которая ранила сына, при этом пострадал только он один. Но теперь у них нет ни дома, ни мебели, нет посуды и нет одеял, нет места, где можно было бы приклонить голову. Она рассказала ребенку эту историю злоключений, его глаза округлились, он слушал с интересом и сочувствием и больше не скучал по дому. Затем она достала из какого-то кармана горшочек – он появился, как кролик из шляпы. Женщина дала его ребенку и сказала: «На, ешь». Он стал рукой черпать холодный рис из горшка, просто холодный рис, сваренный в воде. Он ел, прижавшись лицом к горшку, просыпая немного на одеяло и простыню и останавливаясь, только чтобы собрать пальцами сероватые рисовые зерна. В этот момент он казался счастливым, словно был дома. Его мать заговорила с другой женщиной тяжелым измученным голосом, и вскоре маленький мальчик уснул.

– Хочешь посмотреть медицинское отделение? – спросил долговязый парень.

– Да, – сказала я, а подумала: «Да нет».

– Я люблю детей.

И мы пошли.

Горели три синих фонаря, во всем отделении царил полумрак. Дети сидели в кроватях, молчали и ждали. Мы отступили к стене, чтобы пропустить тележку с обедом. Она металлически лязгнула по полу, а я наблюдала за глазами детей, как они следили за тележкой, пока та ехала. Только семимесячный младенец с туберкулезом ничего не заметил, и девочка с лицом состарившейся куклы, лежавшая на подушках, отвернулась. На тележке лежали четыре кучки какого-то зеленого варева, четыре увядших салата, кажется, и большой котелок с супом. Медсестра подошла к котелку, зачерпнула суп половником и вылила обратно в котелок. Прозрачная бледно-бежевая вода. Такой ужин.

– Дети почти все время плачут, требуя еды, – сказала она, с ненавистью глядя на водянистый суп.

– Что с ними? – спросила я. От такого вопроса она, очевидно, решила, что у меня не все в порядке с головой.

– Ничего особенного. Туберкулез и рахит.

Кукла со старым лицом протянула ко мне крошечную белую руку. Я подошла к ней, ее ладонь обвилась вокруг моих пальцев, и она улыбнулась. По словам медсестры, ей было семнадцать месяцев, и звали ее Мануэла.

Мануэла отпустила мои пальцы и начала плакать. Неужели я сделала что-то не так?

– Просто проголодалась, – сказала медсестра. Она подняла ребенка, легко и нежно, и подбросила в воздух. Девочка громко и радостно засмеялась от этой славной игры. Когда медсестра взяла ее на руки, можно было увидеть тоненькие ножки, похожие на веревочки, и распухший от рахита живот.

– С ней все будет в порядке? – спросила я.

– Разумеется, – сказала медсестра, и по ее лицу было видно, что она говорит неправду. – Конечно, она поправится. Она должна. Как-нибудь.)

– Да, она прекрасный ребенок, – ответила я Лоле Эрнандес, а сама подумала, что, может, неплохо было бы перестать смотреть на эту девочку, ведь все мы знаем, что она больна от голода и, возможно, не доживет до лета. Давайте поговорим о чем-нибудь другом, просто для разнообразия.

– Ты была в опере? – спросила я Лолу.

– Один раз, – ответила она, – но мне не нравится туда ходить. Все время, пока я там была, я думала: вдруг в эту самую минуту моего мужа ранило? Или вдруг он сейчас возвращается домой в отпуск? Я почти убедила себя, что он уже вернулся, и если бы это было правдой, я пропустила бы целый час с ним. Поэтому теперь я сижу дома.

– Мы все сидим дома, – сказал старик, – мне нравится наш дом. Мы живем здесь уже двадцать пять лет.

– А вы часто ходите? – спросила Лола.

– Бываю, – сказала я. – Это замечательно.

(В опере не так весело, как в кино, хотя жители Барселоны не считают фильмы забавными. Но нельзя не смеяться, когда идешь смотреть «Джейн Эйр» и весь фильм рассказывает о жизни, которую никто из зрителей никогда не знал и не представлял себе, а потом на середине кино прерывается, вы слышите, как где-то падают бомбы, а зрители раздраженно ворчат, зная, что пройдет полчаса, прежде чем снова включат электричество, а им не терпится увидеть, что случится с Джейн и ее красивым приятелем-джентльменом, они так увлечены историей с безумной женщиной и горящим домом. Мне особенно нравились вестерны и тот момент, когда лошадь на экране застыла на середине прыжка из-за сигнала воздушной тревоги, и я знала, что приключения героя и его лошади для зрителей были гораздо важнее, чем какая-то там стая бомбардировщиков на недосягаемой высоте, беспорядочно поливающая землю смертью и разрушением – очень дорогими и закованными в сталь.

Лучшие места на любом представлении стоят около двух песет, а зарплата у всех не меньше десяти песет в день. Единственное, на что хочется тратить деньги, – еда, но еды нет, поэтому с тем же успехом можно пойти в оперу или в кино. Учитывая, как бомбят город, было бы очень глупо копить деньги на покупку мебели. К тому же в больших, излишне пышно украшенных театрах тепло, потому что там очень много людей, и все ведут себя дружелюбно. Когда сидишь и смотришь на сцену, на некоторое время забываешь, что ты в опасности, что ты все время в серьезной опасности. Иногда можно даже забыть, как сильно хочется есть.

Но опера была чудом. Иногда во второй половине дня шла опера, а иногда выступал симфонический оркестр. Жители Барселоны собирались и там и там. Оперный театр находился слишком близко к порту, чтобы там было безопасно, – бомбы разрушили бóльшую часть этого района. Удивительно, что у певцов оставались силы петь, учитывая, как мало они ели, и удивительно было видеть таких худых певцов. Артистки были самого разного возраста, они носили довоенные костюмы, уже немного потрепанные, но все еще блестящие и изысканные. Все артисты были пожилыми – молодые ушли на войну. Оперный театр заполнялся каждый день, и все получали невероятное удовольствие от музыки, хохотали над избитыми шутками из классических постановок, шумно вздыхали над любовными страстями и кричали «Olé!» каждый раз, когда занавес опускался.

Мы сидели и чесались, потому что той зимой у всех были блохи, мыла больше не осталось, и все были очень грязные и плохо пахли. Но мы любили музыку и любили не думать о войне.)

Тут с работы пришла единственная дочь семьи Эрнандес, и дом сразу заполнился громкими радостными разговорами, как будто они не видели друг друга несколько недель, – каждый рассказывал о дневных воздушных налетах. Девушка заплетала свои темные волосы в косы и оборачивала их вокруг головы, она сияла румянами и была довольно неплохо одета. Она зарабатывала много денег, потому что работала на оружейном заводе.