Марта Геллхорн – Лицо войны. Военная хроника 1936–1988 (страница 10)

Его бабушка выглядела потрясенной.

– Он не понимает, – сказала она. – Ему всего десять лет. Несчастные люди – они так голодны, что иногда ссорятся между собой, потому что не знают, что им делать.

(На дверь магазина вешают табличку, и по округе сразу разлетается весть, что сегодня можно получить еду. Затем выстраиваются очереди. Порой они растягиваются на пять кварталов. Иногда можно простоять очень долго, но как только подойдет ваш черед, магазин закроется – еды больше нет. Женщины стоят в очереди и разговаривают или вяжут, дети придумывают игры, в которые можно играть, стоя на одном месте. Все очень худые. По звуку первого взрыва они прекрасно определяют, где падают бомбы. Если первая бомба звучит глухо, они даже не двигаются с места, потому что знают – непосредственной опасности нет. Если же гул самолетов слышен слишком отчетливо или первый взрыв звучит неровно и резко, все бросаются врассыпную – к дверным проемам или убежищам. Они делают это профессионально, как солдаты.

Измученные женщины одна за другой входят в магазин и протягивают продуктовые карточки через высокий пустой прилавок. Девушки за прилавком выглядят здоровыми, потому что красят щеки румянами. Еду выдают порциями, в маленьких серых бумажных мешочках. Мешочек риса размером с сигаретную пачку: норма для двух человек на две недели. Мешочек вдвое меньше, полный сушеного гороха: норма для одного человека на две недели. Подождите, есть еще треска. Девушка за прилавком достает кусок серо-белой плоской рыбы и отрезает ножницами маленький кусочек – ножницами, а не ножом, так получается точнее. Полоска длиной с палец и в два пальца толщиной – рацион для одного человека на две недели. Женщина с седыми волосами, серым застывшим лицом и измученными глазами протягивает руку, чтобы взять свой кусочек рыбы. Она держит его минуту в руке и рассматривает. Все смотрят на нее и ничего не говорят. Затем она поворачивается, проталкивается сквозь толпу и выходит за дверь.

Теперь она каждый день будет ждать: откроется ли снова магазин в ее районе, получится ли что-нибудь обменять, приедет ли в город знакомый фермер с дюжиной яиц, четырьмя кочанами капусты и картошкой. Сможет ли она где-нибудь и как-нибудь раздобыть еду для семьи? Порой, когда продукты в магазине заканчиваются до того, как всех обслужат, женщины дичают от горя, ведь они так боятся уйти домой ни с чем. Тогда случаются скандалы. Мальчишки не понимают, что такое скандал, они знают только, что наблюдение за ссорой скрашивает долгие часы ожидания.)

– Ты не ходишь в школу? – спросила я Мигеля.

– Сейчас нет.

– Он очень хорошо учился в школе, – сказала его бабушка.

– Я хочу быть механиком, – сказал ребенок, чуть не заплакав. – Хочу быть механиком.

– Мы не разрешаем ему ходить в школу, – сказала госпожа Эрнандес, поглаживая внука по черноволосой голове. – Из-за бомб. Не можем позволить ему гулять одному.

– Бомбы, – сказала я и улыбнулась мальчику. – Что ты делаешь, когда падают бомбы?

– Я прячусь, – ответил он и застеснялся. Он рассказывал мне секрет. – Прячусь, чтобы меня не убило.

– Где прячешься?

– Под кроватью.

Невестка, которая была еще очень молода, рассмеялась, но старики отнеслись к словам мальчика серьезно. Они знают, что человек должен быть уверен хоть в чем-то, и раз ребенок считает, что под кроватью он в безопасности, так лучше для него.

– Когда закончится война? – неожиданно спросила невестка.

– Ну, ну, – ответил старик. – Закончится, когда мы победим. Ты же знаешь, Лола. Наберись терпения и не глупи.

– Я не видела мужа пять месяцев, – объяснила девушка так, будто ничего страшнее ни с кем случиться не могло. Госпожа Эрнандес покивала – ее голова выглядела так, словно ее старательно вырезали из старого дерева, – и сочувственно хмыкнула.

– Понимаете, сеньора, – сказал мне Эрнандес, – я настолько стар, что, возможно, не доживу до конца войны. Ничто для меня уже не имеет значения. Но потом наши дети будут жить лучше. Я так и говорю Лоле. Когда война закончится, они с Федерико заживут хорошо, в новой Испании. Кроме того, – сказал он, – Федерико многому учится в армии.

(Участники интербригад покинули фронт и ждали возвращения домой – те, кто еще не уехал[17]. Для них устроили парад на проспекте Диагональ: женщины бросали цветы и плакали, а все испанцы благодарили их как могли, кто-то – хотя бы тем, что смотрел на проходящий парад. Интернационалисты выглядели очень грязными, изможденными и молодыми; у многих не осталось страны, куда они могли бы вернуться. Немецкие и итальянские антифашисты уже превратились в беженцев; лишились дома и венгры. Покинуть Испанию для большинства европейских добровольцев означало отправиться в изгнание. Я задумалась, что стало с тем немцем, который лучше всех в 11-й интернациональной бригаде ходил в ночные патрули. Мрачный человек, у которого не хватало нескольких зубов, а на кончиках пальцев не осталось ногтей; первый на моей памяти выпускник гестаповских пыток.

Испанская республиканская армия, которая росла и формировалась в течение двух зим, теперь засела в окопах, готовясь к третьей зиме войны. Гордые, уверенные в себе солдаты. Начинали они как ополченцы, граждане, взявшие в руки какое попало оружие, а теперь они стали армией, выглядели и вели себя соответствующим образом.

На них всегда было приятно смотреть, и часто они удивляли. В ясную ночь, возвращаясь очень уставшими с фронта у реки Сегре, мы остановились в штабе дивизии, чтобы посмотреть карты и, если повезет, поужинать. Нас принял подполковник, командовавший десятью тысячами человек. Ему двадцать шесть лет, и он раньше работал электриком в Лериде. Блондин, он очень походил на американца и повзрослел на войне. Двадцатитрехлетний начальник оперативного отдела – бывший студент-медик из Галисии. Двадцатисемилетний начальник штаба – юрист, мадридский аристократ, хорошо говорил по-французски и по-английски. Модесто, командовавшему Армией Эбро[18], отличному военному, исполнилось тридцать пять. Всем новым командирам корпусов было около тридцати: чуть меньше или чуть больше.

Все, кого мы там видели, знали, что делают и зачем; эта армия не унывала никогда. На войне зима – худшее время, а третья зима – долгая, холодная и отчаянная; но эта армия не нуждалась в жалости.)

– Оба моих мальчика – солдаты, – сказала госпожа Эрнандес. – Отец Мигеля – старший, Томас, он в Тортосе, а Федерико где-то ближе к Лериде[19]. Томас приезжал к нам на прошлой неделе.

– Что он рассказывал о войне? – спросила я.

– Мы не говорим о войне. Он только сказал мне: «Ты такая же, как все матери Испании. Как и все остальные, ты должна быть храброй». А иногда он говорит о мертвых.

– Да?

– Он говорит: «Я видел много мертвых». Он говорит это, чтобы я поняла, но о войне мы не говорим. Мои сыновья всегда рядом с бомбами, – сказала она своим приглушенным старческим голосом. – Если мои дети в опасности, что хорошего сидеть тут?

Лола начала петь своему ребенку, чтобы успокоить его, затем поднесла малышку ближе к зажженному фитилю, чтобы показать мне. Она откинула сероватое одеяльце, открывая голову ребенка, и запела: «Милое дитя, милая моя девочка».

Лицо казалось сморщенным и поблекшим, синеватые веки слегка сомкнулись. Ребенок слишком ослаб, чтобы плакать. Она тихонько хныкала с закрытыми глазами, а мы все смотрели, и вдруг Лола снова накинула покрывало на сверток в своих руках и сказала, холодно и гордо:

– Нормальной еды не хватает, поэтому она нездорова. Но она – прекрасный ребенок.

(Больница была огромной и богато украшенной, как все современные здания в Каталонии. Это, построенное из оранжевого кирпича, выглядело чудовищно. Но больница была новой, хорошо оборудованной, с садом. Вокруг сада располагались так называемые павильоны. Детский павильон стоял справа. Мы шли за долговязым тихим парнем, который показывал нам дорогу. Я не хотела туда приходить, правда. Я знала статистику, и мне ее хватало. Только в Каталонии насчитывалось около 870 тысяч детей дошкольного возраста. Из них, согласно статистике, более 100 тысяч страдали от плохого питания, более 200 тысяч – от недоедания, более 100 тысяч жили на грани голода. Я понимала, что реальные цифры, конечно, были еще выше, и мне совсем не хотелось думать о Мадриде, о детях Мадрида – шустрых, смуглых, хохочущих. Не хотелось представлять, как их изуродовал голод.

В детском павильоне было два больших отделения – хирургическое и медицинское. Время шло к ужину, в хирургическом ярко горел свет. Вдоль стен выстроились небольшие кровати. Между каменными полами и гипсовыми стенами очень холодно; отопления нигде нет. Пока не подойдешь ближе, дети выглядят как куклы – крошечные белые фигурки, подпертые подушками, замотанные в бинты, только выглядывают маленькие бледные лица, большие черные глаза смотрят на тебя, маленькие ручки играют над простынями. В госпитале нет ни одного ребенка с обычными болезнями мирного времени: ангиной, аденоидами, мастоидитом или аппендицитом. Все эти дети были ранены.

Маленький мальчик по имени Пако сидел на своей кровати, сохраняя очень достойный вид. Четыре года, очень красивый, с тяжелой раной в черепе. Он переходил площадь, чтобы встретиться на другой стороне с девочкой, с которой обычно играл после полудня. Потом упала бомба. Многих людей убило, а его ранило в голову. Он спокойно терпел боль, сказала медсестра. Пять месяцев мужественно переносил страдания, и с каждым днем становился все серьезнее и старше. Иногда Пако плакал про себя, но не издавал ни звука, а если кто-то замечал, что он плачет, старался остановиться. Мы стояли у его кровати, он внимательно смотрел на нас, но не хотел ничего говорить.