Муж отправляется в Затонувший Город, но гориллы расправляются с ним еще прежде, чем я успеваю его увидеть. Отец приходит в лес, переодетый женщиной, и даже нашептывает свою просьбу попугаям. Он упорно требует встречи со мной, чего никогда себе не позволяла ни одна женщина. Его я оставляю в живых, но при виде могучих горилл, одна из которых поигрывает гниющей головой того мужа, он дает дёру, безудержно испражняясь и пуская струю.
Вот что говорят женщины: Лунная Ведьма бродит по Затонувшему Городу уже более ста лет, так что, возможно, когда-то и она была настоящей женщиной, но сейчас она нечто другое. Соголон бы над такими разговорами посмеялась, ибо ничто в этом мире не стоит того, чтобы жить в нем так долго, но под именем Соголон я не хожу. Все в этом лесу обходятся без имен. Женщина без имени – то, чем я была до того, как всё это сложилось, и то, к чему я возвращаюсь, хотя голос, звучащий как мой, говорит: «Послушай-ка, Лунная Ведьма, какой о тебе разговор ведут люди. Вслушайся, что они о тебе говорят. Что она, мол, носится по верхушкам деревьев, спит на дне озера, а усыпляя всё речное племя, насасывает кровь из их коров. Говорят и другие вещи: что она, мол, сырыми ест юмбо, а там, где положено быть грудям, у нее со временем стало две дыры. Своих детей она всех умертвила и использует грязь и чары, чтобы из земли выманить член, который ее ублажает, потому как ее болотная ку любого мужчину сразу убьет. А тот ветерок в кустах, который слышат люди, – это ее остережение подумать как следует, прежде чем подходить чересчур близко».
Но приходить они всё так же приходят. А через какое-то время приходит весть со всего Юга – от Нигики, от Лиша и даже с Севера. «Мы все в таком положении, когда нам нужна ты. Есть у нас нужда чрезвычайная и во многом небывалая. Мужчина, который убил свою жену до смерти, а теперь насилует дочерей своих. Еще мужчина, что продал свою сестру работорговцу, который покрасил ее в красный цвет и продал торговцу слоновой костью и солью. Потом женщина, брат которой ослепил ее, а затем бросил в проулке. А еще десять и семь богатых мужчин, жены коих проснулись рядом с ними на ложе, а они мертвы и рты их заткнуты своими же удами. Мужчина, который выбросил жену свою из окна, а потом сам неведомо как оказался сброшен с крыши. Еще мужчина повесил дочь за ее грубость, а потом нашелся на рыночной площади повешенным за муде. А другой, который убил семью своей сестры, дабы завладеть их землею, найден был кверху ногами с головой, зарытой в грязь и нечистоты. И еще многие с размозженными головами и разодранными животами, а трое, по словам видевших, просто лопнули и обратились в сплошной красный туман. И всегда она приходит по темноте и уходит без следа, точно так же, как ночь покидает день. Слышали мы, что тебе надобно оставлять серебром и никогда золотом и что потребен тебе перед этим полный мех вина. Еще слышали, что ты – это не только ты сама, но целое воинство, иначе как ты можешь быть в Веме-Виту и Гремучих Ключах в одну и ту же ночь?» Ты – то есть я.
Итак, хвост скорпиона и кровь женщины в ее третью луну, которые можно взять только на определенном рынке, кроме того, яд кустарниковой гадюки, сок пальмиры и семена онайе, а к ним стебель и корень зимней сладости. Сбросить одежду, надеть набедренную повязку из шкуры животного, убитого двумя ножами, растереть в однородную массу, смешать с водой и варить от восхода до заката, пока из горшка не выпарится всё, кроме черного и липкого.
В этот взвар я затем обмакиваю стрелы и три небольших кинжала, а остальное закупориваю в мелкий бутылёк. Кто-то оставил на поляне серебро, а с ним записку о человеке в Го, до которого пешего пути одна луна и несколько дней. Этот мужчина забирал по кусочку от каждой женщины, к которой прикасался – сначала шлюхи, затем дочери торговца, а потом монахини и еще одной монахини, немногим позже. «Знамо, каков бы ни был посыл монахинь, их не требовалось лишать ни пальца, ни уха», – говорится в записке. А в словах о том, что «надобно не убить его, но восстановить благодать» видится явный намек: заказ убийства исходит от монахинь. А еще, что этот человек разжился чем-то куда большим, чем палец или ухо. Кроме того, божьим сестрам не хочется крови, поэтому я беру с собой яд. Стрелы мне на случай, если он решит не умирать благообразно, или если я скажу: «Да катитесь вы к бесам! Лунную Ведьму вы призвали, ибо вам нужно пустить кровь». Тропой я огибаю горы Уагоно и через луну оказываюсь на входе в Го.
Солнце уходит прежде, чем я добираюсь до ворот, и от города исходит гул. Это впервые, когда я слышу утробный стон земли перед тем, как город вот-вот от нее оторвется. Те, у кого дела внутри, уже за стенами, а у кого снаружи, давно вышли. Город, тяжело вздрогнув, вздымается на высоту высокорослого человека. Снизу под ним уже видны грязь и камни, которые поднимаются, а некоторые опадают; снизу это выглядит как дерево, которое кто-то просто выкопал, чтобы пересадить в другое место. Теперь снизу уже не допрыгнуть, а Го плавно поднимается всё выше. Я бегу, пытаясь найти что-нибудь свисающее, и надеюсь, что мне подсобит ветер – не ветер, – но, конечно же, ничего не происходит. Мою досадливую брань слышит сверху какой-то бородач.
– Lingqe kembe ezimbini zegolide, – говорит он. – Unyuka ileli[37].
– Я вашего языка не разумею.
– Вот те раз. Какой же тебе язык подавай – северный? Так здесь на нем не разговаривают.
– Но мы же сейчас говорим.
– Два золотых – и будет тебе лестница.
– У меня только серебро.
– Тогда пять, – подмигивает он.
– Да язви тебя с твоими пятью! Тебе не любопытно, чем кончилось между мной и последним вором?
– Решай быстрей, – отвечает он. – Ты у меня не одна.
Город и вправду поднимается. Я одну за одной кидаю рвачу три монеты, а он сбрасывает мне веревку. Я проворно взбираюсь, а когда он требует остального, то показываю кинжал и говорю:
– А этого не хочешь?
Он отмахивается и спешит куда-то, где снизу тоже требуют лестницу.
Что правда, то правда: никогда до конца нельзя поверить, что город взлетит, пока ты сам не стоишь и не чувствуешь, как он поднимается. Иногда он вдруг резким толчком сбивает тебя с равновесия, при этом вокруг не видно, чтобы кто-то сбился с шага или запнулся; никто не выдает волнения, что земля, на которой люди стоят и ходят, плавно поднимается в заоблачную высь. Не знаю, в каком квартале нахожусь я, но мужчины и женщины здесь, судя по одежде и манере держаться, совсем не думают ни о какой защите, или их заботят размышления о глубоком. Своими башнями, устремленными ввысь, Го напоминает Марабангу.
«Зачем тянуться к небу, когда ты и так к нему всплываешь?» – думаю я, пока взгляд не находит святилище, и я вспоминаю, что жилье, возводимое человеком, извечно тянется вверх. Здесь святилище похоже на обелиск, что клонится к земле, но упрямо над ней держится. Я слышала, его здесь называют «опавшим хером». В отличие от Марабанги, Го набит до отказа; дороги здесь узкие как проулки, проулки узкие как тропинки, а тропинки такие, что пройдет разве что кошка. Этот город распирает от нехватки места, а заколдованная земля подбирает всякую дрянь, сделанную человеком. В прошлый раз я наведывалась сюда из-за мужчины, похитившего дарственную на собственность одной вдовы, хотя жестокости он к этой женщине не применял.
«Ищи белый дом с красной крышей», – указывалось в пергаменте, но не было сказано, что большинство домов в этом квартале выглядят белыми, а в темноте черные узоры на всех стенах отсвечивают огнисто-красным. Такое я прежде уже встречала. Сейчас Го парит выше самого плотного облака, а я мысленно проклинаю всех и вся, так как воздух здесь сплошная холодная морось, а податься отсюда некуда, пока город не опустится обратно. Нет даже таверны, исходя из того, что вид и нрав у здешних жителей чинный, даже набожный. Видать, люди противоположного склада в свое время перебрались отсюда на север и нынче проживают над Фасиси. Вскоре до меня доходит, что на этой улице среди всех белых строений с черными отметинами, отливающими в темноте красным и с красными же крышами, обитаемым является только одно. Только в нем горит свет, а наверху из дымохода струится дым. Ветер – не ветер – удивляет меня своей неожиданной услужливостью. Он возносит меня прямо к окну, которое открыто и будто ждет наготове. Всё даже как-то слишком, слишком уж просто и явно. А у меня единственное, что есть, это записка, которая могла прийти от кого угодно, в том числе и от возможного ненавистника, который выбил секрет из какой-нибудь женщины и завлек меня в ловушку. В пальцах я зажимаю три стрелы и одну кладу на тетиву. Между тем в смежной комнате, откуда исходит свет, кто-то заваривает чай. А в этой возле большой гравюры, изображающей то ли леопарда, то ли львицу, стоят два табурета и набросаны подушки для преклонения колен – получается, что-то вроде молельни. Это лишь подтверждает мое подозрение, что Го – один большой, сплошной культ. Тут из-за стенки слышится женский голос, и я ему внимаю.
– О, эта женщина выглядит подлинной воительницей, – говорит она прежде, чем я успеваю ее разглядеть. – Мстительная, того и гляди убьет.
