Марлон Джеймс – Лунная Ведьма, Король-Паук (страница 91)
– Куда несешься, глупая? Бежит всё равно что краб. Я же сказал: мы тебе верим, – говорит он глумливо.
Мальчик-хамелеон шипит смехом. Тот, который весь из себя рот, щерится улыбкой:
– Ты глянь на себя. Сисястая коза вроде тебя, да разве ты сгодишься хоть чем-то моему хозяину?
Покидая дом, они проходят мимо меня, всё еще держащей на руках младенца той женщины. Сердце готово вырваться из груди, но успокаивает то, что меня они узнать не должны. Стирая из людской памяти Сестру Короля, Аеси стер и всех остальных, кто был на той горе. Значит, я им теперь не по глазам. Тем не менее, когда мимо проходит охотник за ведьмами, я улавливаю исходящую от дома дрожь напряжения.
Дом всё еще грохочет, как будто пытаясь что-то из себя вытряхнуть, и вот, спереди выбрасывается нечто, слишком большое для дверной рамы, и я чуть не роняю ребенка, судорожным вздохом сглатывая крик. Сначала выпирают две зазубренные, черно-мохнатые лапищи, а за ними еще две, ворочаясь как у какого-нибудь краба. Все проползающие мимо лапы выше меня и становятся еще длиннее, когда он обозначается в полный рост. Он – дитя тьмы, теперь исполинский паучище, выше жирафа и в обхвате как четыре буйвола. В последнюю нашу встречу у него были две руки и две ноги, но теперь их по четыре, включая две уродливые маленькие ручонки с боков. Голова, шея и грудь всё те же мальчишеские – но это обман, стоит лишь заглянуть ниже и узреть там толстое, луковицей, кожистое брюхо насекомого.
«
Дитя тьмы пролезает мимо меня и ребенка, но тут что-то улавливает носом, отчего припадает к земле, а луковица брюха подергивается, подвешенная как люлька между согнутых ног. Он замирает и принюхивается. Поворачивается ко мне и принюхивается снова. Я явно выбиваю его из колеи. Крепче прижав к себе ребенка, я стараюсь не смотреть в его красные глазные щели, в то же время стараясь держаться непринужденно. Запах действует на него как приманка.
Если вот так стоять, это может пробудить в нем бешенство из-за того, что он не может ничего вспомнить. Взять того же Олу: даже не помня, он ощущает какое-то мучительное, не дающее покоя шевеление памяти. Аеси мог полагать, что его магия забвения действует на всех, но ведь бывали и исключения. На таких, как я, это вообще не действовало. Слышится голос охотника за ведьмами – он что-то раздраженно выкрикивает, должно быть, имя или кличку – и дитя тьмы спешно уползает. Они вторгаются в другой дом, на некотором отдалении, и тот тоже начинает ходить ходуном.
В Ибику Аеси ни в какой своей форме не обнаруживается, даже после того, как многие женщины и мужчины подвергнуты пыткам, а трое погибают. Поскольку все, кто не угождает монарху, в конечном итоге умирают, становятся калеками или загнивают в тюрьме, все ждут, что же будет с сангоминами. Но с ними ничего – то есть всё то же. Поиски Аеси разжигают в них хищную жажду сеять ужас, и с этим Королем они творят всё и над кем им заблагорассудится. Народ Углико привычно принимает это за шалости, пока те не набрасываются и на Углико. Люди двора всё еще воспринимают это как чудачество, до той самой луны, пока сами не становятся добычей. Тогда глухой ропот превращается в крик, а крики в призывы к Королю. Но Кваш Моки не делает ровным счетом ничего.
Мы рассказываем друг другу всякие истории, и это привносит к нам в комнату больше света, чем когда-либо за все луны. Мне немного не по себе, когда я смотрю на Кеме в его мужском обличье. Я знаю, оно при нашей встрече было первым, но оказалось фальшивым, точнее, наносным. Окунаясь в простыни, он непринужденно принимает форму истинную, натуральную: волосы плавно отрастают и становятся золотыми, могучий нос растет между глазами, над губами белые усы и желтая борода под подбородком, а на груди курчавится мохнатый лес. И львиная улыбка с двумя плотоядно торчащими наружу клыками.
Кваш Моки интерес ко львам утрачивает и отдаляет их от себя. Кеме не ропщет и не называет это понижением по службе, ведь у него теперь есть свобода быть со всеми своими детьми, число которых мы уже перестаем считать.
Советников себе Кваш Моки набирает из Белой гвардии; даже по отзывам придворных глупышек, эти приверженцы Аеси весьма скудоумны; из всех черт своего хозяина они переняли лишь его слабость к совсем юным созданиям. На Фасиси словно сезон дождей обрушивается сезон изнасилований, а всё потому, что Король к этому абсолютно равнодушен. Мы запрещаем Матише гулять вечерами по улицам одной, а вскоре запрещаем и днем. Матиша на это обиженно пыхтит, а затем вдруг фыркает так, что через всю комнату отлетает табурет. После этого я за нее уже не боюсь.
Если посчитать, то на тот день, когда Аеси приходит за мной, но забирает моего сына, мне уже полных двадцать и два года, хотя женщиной я была и до этого. Женщиной без имени, женщиной с одним именем, женщиной с детьми, живущей со львом. Вот проходит еще четыре года, и как-то утром после того, как каждый горшок, кастрюля, урна и кувшин подлетают и опускаются, я говорю Кеме, что до конца у нас всё так и не улажено. Наш сын всё еще не окунулся в покой, чтобы затем проснуться среди предков, и он не заснет, пока мы не предадим его земле по-настоящему. Кроме того, он не единственный, кому не спится вот уже четыре года: наша Ндамби, проходя по коридорам и двору, тоже чувствует смутный непокой. И вот однажды, под покровом ночи, Кеме приходит домой с какой-то женщиной, которой я прежде не видела. Старая она или молодая, сказать сложно, потому что в лунном свете шрамы и морщины на женском лице выглядят одинаково. А еще она черна, эта женщина; вся в черном, будто готова раствориться в темноте, и нам она велит облачиться таким же образом. «Всего-то-навсего, – говорю я себе. – Нужен всего один свидетель не от семьи, чтобы сделать обряд прилюдным».
Нашего львенка мы не выкапываем, а лишь ворошим грязь и делаем свежие возлияния. Женщина на неведомом языке творит заклинание и пишет в воздухе руны, которые тлеют несколько мгновений, а затем их уносит ветром. Я плачу громко и долго, как в ту ночь, когда Эхеде не стало, но этот плач другой – он больше похож на стенание, когда из тебя наружу толкается младенец; плач по тому, что бремя наконец уходит и ты этому радуешься, но вместе с тем и печалишься, потому что нести становится больше нечего. Я смотрю на Ндамби, которая тихонько подвывает, и знаю, что этой ночью она будет спать спокойно. Я смотрю на своих детей и тихо, одно за другим, называю их по именам, потому что знаю: мое дыхание привносит в их жизни добро, и чем бы это ни было – скажем, семьей, – оно должно, непременно должно держаться. Даже если вся эта Северная империя рассыплется в прах.
3. Лунная ведьма
Ban zop an tyok kanu rao kut
Семнадцать
Хвост скорпиона. Кровь женщины в ее третью луну. С равным успехом можно было бы начать с Затонувшего Города в Южных землях, к северу от Марабанги и Черного озера, но западнее Маси и южнее чем Го. Ни один гриот не поет его историю, и никто не знает истинного названия того города или кто в нем жил, и ни одного известного кому-либо стиха о нем не сохранилось.
История такова, что на протяжении веков Затонувший Город возвышался и тянулся ввысь, пока не погрузился, как оно и было на самом деле, под землю и за пределы памяти. Время бежало и шло, шло и бежало, века громоздились на хребтины веков, и земля забирала то, что отнял город, так что теперь это дождевой лес, где правит обманчивый кустарник, равнодушные деревья, ночные кошки да племена косматых горилл. Послушать, так никто не должен бродить по этому лесу, ибо есть в нем части темнее, чем Темноземье, но вот гляньте, как я иду-топчусь по папоротникам и под деревьями, прорезая туман и крадясь под ветвями, имеющими вид рваных лап гигантского скорпиона. Углубившись в призрачно-зеленые заросли, я спрыгиваю со спины карликового бегемота, отбивая вороватые рук обезьян, и уворачиваюсь от шлепка листа, который оставил бы на моем лице полчище муравьев.
В этом буше я живу уже больше, чем может сосчитать слон, но не считаю эти места своим домом. До сих пор не могу сказать, нашло ли это место меня или я нашла его. Все, что я знаю, это что мне надо было выбраться из Омороро, даже если бы единственным путем оттуда был пеший. Про Омороро я говорить не хочу. Просто вышло так, что однажды я очнулась там под здоровенным, высотой в сотню человек монументом, который все называют «Стояком», прямо в сердцевине города, и не знала, как это состоялось.
Память вынула из меня цельный кусок и сделала невменяемой. Как можно было преклонить голову в городе далеко на севере, а проснуться в полугоде пути на юг – загадка, которая сведет с ума любого. Я всё еще думаю, что безумие действительно взяло надо мною верх, а когда я всё же выбралась из Омороро и через шесть лун вернулась в то место, которое считала домом, дома уже не было. Ничего не оставалось делать, кроме как вернуться в тот гребаный Омороро. Всё было против того возвращения, но даже внушение, что во мне не осталось ничего, что можно забрать у того города, не удержало меня от странствия. От ощущения, что единственное, для меня необходимое, это вернуться в то место, где я потеряла всё, и узнать почему.