Марлон Джеймс – Лунная Ведьма, Король-Паук (страница 60)

Эмини улыбается, потому что знает: ответа у девушки нет.

– Моя книга уже написана и закрыта, но твоя? Твоя даже и не книга, – говорит Сестра Короля.

Дорога в Манту – сплошь холмы и долины, а эта новая сыра и прохладна под серым, грузноватым пологом дождя. «Долина дождя». Это можно сказать, даже не выглядывая в окно, потому что последняя долина пахла соляной шахтой – полностью вырытой, всюду только дырья, куда можно приткнуть кибитки. А в этой пахнет дождем, а значит, вода, значит, остановка каравана. «Твоя даже не книга», – сказала ей Сестра Короля, и теперь Соголон задается вопросом, сказала ли она это лишь из-за мысли, что Соголон не умеет читать. Лучше держать это умение в секрете. Так безопасней. Лучше взять и с этим сбежать.

Мысль насчет побега с ней теперь почти неразлучна. Бывает, что Сестра Короля бросает фразу или хотя бы взгляд, позволяющие думать, что подле нее есть место, пусть не вровень, но где-то поблизости, что они вместе женщины. Но бывает и по-другому, когда Эмини, например, что-нибудь роняет – ложку, или заколку, или чего еще – и ждет, чтобы Соголон это подняла. Равенство равенством, но не там, где рядом принцесса.

И вот караван останавливается в этой мокрой долине. Соголон дожидается тихого похрапывания Эмини и жужжания носяры возницы. Дверца за шторками сзади короба заперта снаружи, но какой-то болван проделал на уровне глаз мелкое окошко, ширины которого хватает, чтобы просунуть наружу руку. Теперь Соголон по приступочке спускается на землю, заросшую папоротником, который тут же скрывает ее по колено. Вокруг синий туманный сумрак. Ввысь, в темноту уходят стволы деревьев, перевитые ожерельями дикого винограда.

Маслянистыми пятнами желтеют в отдалении два костра, слабые из-за всей этой сырости. Лошади и мулы привязаны к деревьям, а сестры укрылись под мехами; еще две жмутся в карауле под одним факелом. Надо от них подальше. Колымага пленниц настолько далеко позади, что ее не видно, даже если специально обернуться, а сестры, что сзади, все спят вповалку, проглядывая среди кустарника белыми пятнами. «Вот она, та самая ночь», – звучит голос, похожий на ее. Надо за нее успеть отдалиться от всех этих белых баб. Самая ночь для побега.

«Но куда ей бежать?» – спрашивает еще один голос, похожий на ее.

Этот голос – тот, который ближе, – ей уже знаком; голос, от которого замедляется шаг и утихает сердце, но утихает не от успокоенности, а от страха и смятения. Прямо здесь находится плохое, которое ей известно, а где-то там есть хорошее, которого она не знает, но которое может оказаться еще хуже, чем плохое. «Хуже худшего», – вещает ей голос. Но Соголон он уже становится в тягость, утомляя своим переменчивым, комариным жужжанием в ухе. Известное ей плохое звучит ничем не лучше того, которого она не знает, если это ошейник, в который ее заковывали братья, кидая жить в термитник. Известное плохое – это когда мисс Азора обучает ее быть шлюхой, а затем продает с аукциона первому насильнику. Плохое – это когда госпожа дарит ее как безделушку, а господин вострит на нее свой вздыбившийся яростью хер. Плохое – это лежать раскинув ноги, когда изнутри тебя вспарывает похотливый мужик. Уж лучше сброситься со скалы, переходить вброд речную глубь, нестись верхом по бездорожью. «Не важно, куда ты бежишь, – говорит она тому комариному голосу, что пищит всё слабее, – главное, бежать». Незнание, куда бежать, – вот то, что тормозит многих, оставляя на месте и в неведении, что направление твоего бега даже не столь важно, пока ты бежишь. Незнание того, что лежит впереди, никогда не останавливает тех, кто совершает бегство в темноте. Никому нет дела, куда ты направляешься, детка, – даже тебе самой; так что беги, уноси ноги от них подальше. Оставаться здесь тебе нельзя.

Гляньте, как бежит эта девочка, но бежать ей тяжело. Всё в темноте сливается в ничто, и нет огня, который бы осветил эти деревья, а земля коварна: мягкая и грязная, она засасывает ногу на одном шаге и затем острыми камнями царапает лодыжки на следующем. Куда идти, Соголон не знает, кроме как прочь, – но нет солнца, чтобы отличить восток от запада, а определять путь по звездам, которые к тому же не видны, она не умеет. Сейчас пора новолуния, и вокруг не видно ни зги. Девушка пытается бежать, но грязь вязко цепляется за ноги, не отпуская, пока с силой не потянуть ногу. Папоротники хлещут по икрам, а грубые листья расцарапывают их.

Тут она цепляется за что-то пальцем ноги и падает. Крик вырывается из горла прежде, чем она успевает спохватиться, и при падении она с хрустом проламывает какие-то ветки. Рассчитывая сейчас очутиться в грязи, Соголон крепко зажмуривается, но падения не происходит. Даже медленного; никто так не падает, когда земля жаждет тебя принять. Может, она уже упала, и настолько сильно, что потеряла чувствительность? Или падение могло ее отключить, и она сейчас лежит в джунглях сна? Однако вот оно ее лицо, до сих пор сморщено, а глаза всё еще закрыты.

Они открываются всё в ту же темень, где мокрые папоротники касаются ее лица. По крайней мере, Соголон различает листья и слышит ночных насекомых. Чувствуется даже запах влажной грязи. Но непонятно, отчего она не чувствует ни боли от падения, ни слякотных ошметков на лице или во рту, ни твердости земли. Она зажмуривает глаза, затем снова открывает – вот она, вся как есть, лежит почти плашмя в вершке от земли, но не касается ее. Соголон задыхается, но не от страха, а от изумления, когда чувствует, что полы ее одежды свободно свисают. Пошевелив пальцами ног, она обнаруживает, что висит, легонько покачиваясь в воздухе.

Соголон протягивает руки, и кончики папоротников щекочут ей пальцы, но затем перестают касаться кожи. Она взмывает – выше кустов, выше папоротников, выше деревьев, под прохладный встречный ветерок; теперь уже выше, чем Эмини. Что, если она поднимется до самых небес? Ветер с ней то ли резвится, то ли потешается над ней – а затем падение такое резкое, что отнимается дыхание. Теперь во рту грязь, грязь и папоротник, шершавый и горький; Соголон его жует, просто чтобы вспомнить, где находится. «Не важно, куда ты бежишь – главное, бежать». Но что, если бежать некуда? И на нее находит печаль, сгущаясь грузом усталости, от которой тянет ко дну. Всё, что она видит вокруг, – чернильная тьма, всё, что слышит, – гудение насекомых. Пока не слышны другие обитатели ночи – змеи, гиены, другие твари, которые всадят клыки прямо ей в шею, чтоб лопнула кожа и хрупнули кости. Через кустарник ничего особо не движется, но если там что-то шуркнет или зашевелится, Соголон знает, что закричит. «Своей боязнью ты ничего не отпугиваешь», – звучит голос, похожий на ее. Может быть, те, кто видит в ночи, ее уже заметили, уже принюхиваются, примеряясь как к добыче, особенно теперь, когда у нее нет защиты ни в числе, ни в огне или оружии. Голос, похожий на ее собственный, говорит: «Детка, памяти об этом буше у тебя нет». Она поворачивается идти обратно к колымаге, и тут до нее доходит, что обратного пути отсюда нет. Тогда Соголон обхватывает себя руками и сквозь озноб себе твердит, что дрожь – это только от земли, а не от нее самой. Теперь уже ничего не остается, кроме как дожидаться первого света и надеяться, что ее здесь ничего не ждет.

Эмини убеждает ее напялить тот свиток с городами.

– Они будут лазить ко мне в места, каких не тронут на тебе, – говорит она.

Вообще эта принцессина штуковина для нее великовата, и если ее таскать, то зуд тела покажется сущим пустяком. Зуд приходит к ней в джунглях сна, а вместе с ним жара, сначала слабая, зато потом как от десяти пустынь разом, да с таким треском, стуком, а затем и ревом. И запах – резкий, жгучий, от которого морщишься, с удушливым едким дымом. Соголон выкашливает себя из сна, соображая, что она вовсе не спит.

Не спит и не видит снов, а горит. Огонь мечется вверх по стенке колымаги, скрежеща и разъедая крышу. Остается лишь обожженный остов, а рыжие огневеющие змеи пожирают до костей пол, бесовски пляшут вверх и вокруг, снизу и сверху. Соголон вскакивает за секунду перед тем, как часть крыши обваливается прямо на ее спальную подстилку. Дым ослепляет, и она пытается бежать в переднюю часть короба. Глаза жжет, дерет горло, а дымные языки пламени набрасываются и отпрыгивают словно дикие псы. Она кидается вперед, но обо что-то запинается и навзничь падает на горящее дерево, хотя чувствуется, что это пока дерево, а не горящий факел. Сейчас этот огонь доберется до ее волос, до масел в них; доберется до духов, которые она подворовывает у Эмини, чтобы втирать их себе под нос. Пламя трещит громким сухим треском, а Соголон пробует завопить, но тут же закашливается и тут видит, обо что она споткнулась. Одна нога вплотную к другой; обе горят, прикрепленные к горящим бедрам и черному как смоль животу, пузырящемуся женским соком. Словно шкварки шипят кожа и жир, похоже на упавший факел. Эмини. Огонь разорвал ее, и вот он малыш, что уже рос у нее в животе – догорающий ком в черной оболочке. Соголон вопит ее имя, а в ответ на этот крик слышен смех спереди колымаги. Она напрягает глаза и там, где находится дышло, видит мальчонку, а рядом с ним неподвижный кокон пепла. Яркие руки, пронзительно-желтые, как солнце, растут из детских плечиков того дворцового выкормыша; ребенка-огня, которого обычно таскали на цепи Ликудовы ибеджи. Теперь внутри его катается не свет, а огонь, черно-багровый, как грозовые тучи. Лысая головенка, желтые глаза и желтые зубы, которые при виде Соголон складываются из улыбки в оскал. Беги, девочка, беги сейчас же. Выпрыгивай прямо на землю, или на песок, на камень, на муравейник – всё лучше, чем огонь. Мерзкий мальчонка отпускает кокон возницы, и тот рассыпается в прах; огненный запрыгивает в повозку ровно в тот момент, когда оси под ней ломаются и вся колымага обрушивается на землю. Соголон падает, увлекая на себя весь верх повозки, но ни один обломок не касается ее кожи, и даже волос, только этот самый светляк оказывается к ней вплотную. Он тянется к ее шее – чувствуется, что ее обволакивает жар, – но при попытке схватить девушку за горло его ручонка соскальзывает. Чем усердней он хватается, тем быстрее она соскальзывает, но не с шеи, а как будто с воздуха, потому что к Соголон он не притрагивается. Между ней и им какая-то тончайшая преграда, но не похожая на ветер. Огненный злобно шипит и потрескивает. Всю свою ярость Соголон безо всякой мысли направляет в один лютый взгляд, отчего тугой порыв ветра – или не ветра – шибает мерзкого мальчонку в грудь и подкидывает вверх тормашками, пока ветер – или не ветер – не отпускает его, и тот врезается в обломки. Сестра Короля сгорает дотла, но накаляется докрасна разум Соголон. Огненный бросается на нее леопардом, но с мощным треском ударяется о незримый щит. Ветер – не ветер – подхватывает его снова, поднимая в воздух, откуда опять швыряет мальчонку вниз – и еще, и еще раз, вышибая из него дух, как прачки выбивают влагу из скрученного белья. Это выбивает из него и огонь, и свет, и дыхание, и кровь с плотью, не оставляя ничего. Точнее, это делает она, та, что находится за пределами слов. Она, Соголон.