Марлон Джеймс – Лунная Ведьма, Король-Паук (страница 59)

– Ах вон оно что. Значит, женская лунная кровь у кого-то считается чистой?

Лицо тетки вытягивается, будто она отведала чего-то гнилостного.

– У меня сейчас лунная кровь, из-за которой я ощущаю себя нечистой, и если ты ко мне притронешься, то тоже ею станешь. Может, ты осквернила себя, даже просто войдя в эту кибитку. Сколько теперь времени нужно, чтобы ты очистилась после того, как запятнала себя? Три луны? Пять?

Сестра молчит. Вид у нее такой, будто она вот-вот шмякнет себя посохом по харе. Недолго думая, она пятится и исчезает, красноречиво хлопнув напоследок дверью.

– Вот так, – вздыхает Эмини. – На пути к монашеству – и так бессовестно лгу. Ну какая из меня сестра? – Соголон всё так и стоит в напряженном оцепенении, пальцами удерживая кинжал внизу рукава.

Путь через долинный лес уныло тянется из рассвета в закат. Всё это время Эмини хоть бы раз выглянула в окно – сидит как осовелая. А Соголон разбирается с гневливой мешаниной у себя в голове. Ну как так можно – двигаться к конечному пристанищу, ничего не желая знать о пути, которым едешь? Сестра Короля даже не хочет видеть всего того, чем ей предстоит поступиться, но это как раз то, с чем не думает расставаться Соголон. На плывущую мимо картину леса она смотрит, сознавая, что эти люди, пожалуй, будут принуждать ее к тому, чтобы она придушила в себе горечь. Но этому не бывать, даже если ей придется притворяться.

Горечь жжет у основания горла, перекатываясь порой в голову словно лесной пожар. Именно она, эта самая горесть, дает ей понять, что она всё еще там, где есть, и кто-то к этому причастен. Ее мать, братья, мисс Азора; мужик, которого она не сумела опоить, и он ее всю изодрал; госпожа Комвоно и ее муженек с неистовым хером – происшествие, которое в итоге привело ее к принцессе, этой королевской стерве; эти бабы в белом и их мерзкие скребущие лапищи; духи земли и духи рек, боги земли и боги моря; даже владыки неба и потустороннего мира. Все они. Пусть на нее обрушится хоть молния, хоть гром за это богохульство – ей всё равно. Горечь – это новая кровь, наверное, зеленая, что струится вверх по ногам и выпрямляет спину. Горечь заставляет Соголон держаться за себя, даже когда белые бабы пытаются ее у нее отнять. Пускай уж лучше изымают ее у Сестры Короля. Чем ближе к Манте, тем она больше, похоже, желает, чтобы всё это поскорей закончилось.

– Кого ты терзаешь в своих снах? – доносится голос Эмини.

Соголон встряхивается, хотя готова присягнуть, что сна у нее не было ни в одном глазу.

– А?

– У тебя такое лицо, будто ты хочешь запереть кого-то в хижине и ее поджечь.

– Я не спала.

– Кто б сомневался.

Дернувшись, приходит в движение колымага. Когда останавливались, Соголон не помнит. Может, она и в самом деле пребывала в каком-то сне? А ее лицо, получается, выказывает немало из того, что не говорит ее рот. Сестра Короля снова чешет себе в подреберье, что Соголон замечает только сейчас. Вначале ей смутно думается, что это, видимо, из-за долгого немытья, ведь принцессе для этого нужны слуги. Как это, наверное, сложно: ходить немытой только из-за того, что тебя некому помыть. Но мысль обостряется с пониманием, что и она тоже мылась невесть когда, а те бабы, что ее скребли, между ней и водой ставили барьер из своей злобы.

Эмини почесывает себя во второй раз.

– Что-то на горы непохоже, – говорит она. – Сколько ни едем, а прохладней не становится.

– Мы всё еще в этом буше, – говорит Соголон и отдергивает занавеску. – Остановимся, как видно, только уже в Манте.

– Вот и хорошо. А я пока тебе кое-что покажу, – говорит Эмини и, заговорщицки оглядевшись – хотя кто их здесь видит? – снимает с себя свою тогу. А за ней нижнюю рубашку, а затем разматывает длинный и причудливый наворот из ткани, обмотанный у нее вокруг груди и живота – слой за слоем, круг за кругом. Вот те раз, что эта женщина собирается показать? Сестра Короля стоит прямо, ее плечи и грудь свободны, а то, что навернуто вокруг, напоминает папирус, точнее, длиннющий свиток из чего-то, похожего на простыню. Обучаясь грамоте с воителем Олу, Соголон повидала множество всяких свитков и бумаг, но такой ее разновидности еще не встречала. Должно быть, это бумага или ткань какой-то особой выделки, для высочайшего семейства Акумов. Эмини снова проверяет окошки.

– Иди сюда, взгляни, – подзывает она Соголон, расстелив рулон по полу.

Соголон заинтригована. Что это, математика или естественные науки? Впрочем, она ни в том ни в другом не сильна. Здесь в начале свитка какие-то числа и знаки, символы и слова, некоторые черным, иные красным, кое-где не более чем быстрым росчерком. Эмини проводит пальцем вдоль свитка.

– Что всё это значит? – тихо спрашивает Соголон.

– Это будущее, – отвечает Эмини зачарованным голосом. – Некое будущее. Мечта. Даже толком не знаю.

– Будущее где?

– Да где угодно.

«Только Фасиси его уже лишен», – так и хочется сказать ей на это. Какая польза Фасиси от всех этих замыслов изгнанницы – да и любой женщины, если на то пошло. Эмини тоже этого не произносит, хотя смысл понятен. Этот город она хранит у себя на поясе. На одном из рисунков деревья высотой чуть ли не до Луны, высокие-превысокие; выше их только сам город и цитадель. На другом изображены дома, залы и дворцы одинаковых плавных изгибов, похожие на бедра лежащих бок о бок женщин. Еще на одном – дороги длиной не меньше чем в день; из них некоторые поднимаются и к небу. Город на дереве и еще один в отдалении, а соединяют их веревки с грузом, повозками и зверями в клетках. Еще на одном рисунке просто веревка в узлах; веревка привязана к дереву и обернута вокруг больших колес, которые соединяются с колесами поменьше, а затем снова с большими, и еще, и еще. С каждым рисунком выявляется что-нибудь новое. Вот дом наверху дома, а тот еще наверху, и так выше облаков, до самого неба.

– Такие высокие, что смутили бы богов, – замечает Соголон.

– Вот. Теперь ты знаешь, зачем они даруют такую мудрость женщине – чтобы никто на них никогда не посмотрел, а если и посмотрел, то не увидел. Я как-то показала это своему отцу, а он только расстроился.

– Почему же?

– «Такое смелое видение никогда не пришло бы Ликуду, – сказал мой отец. – Ликуд ночами спит, но совсем не видит снов».

– Я уверена, он…

– Ты знаешь, что я имею в виду.

Соголон приподнимает свиток.

– Веревка и колесо. Они действуют как бы вместе, но эта премудрость всё еще от меня ускользает, – говорит Эмини.

– А можно просто и честно?

– Изволь. Кто бы еще явил мне эти сны, кроме богов? Кто еще дал бы мне видеть новую землю, возрастающую из грязи, а затем еще и руки, чтобы изобразить ее? А затем нашептал секрет о веревке; о том, как она может двигать неохватные по огромности вещи; возводить башни, что дотягиваются до небес, и из запруд делать реки еще более мощные, чем водопад Утумби. Двери отпадет нужда открывать, потому что их своим натяжением будут открывать те же веревки. А повозку или короб, пусть хоть с десятью волами, веревка будет сама тянуть вверх, с этажа на этаж, или даже доставлять в город воду. Кто еще, кроме богов, дал бы мне столько ответов лишь затем, чтобы проклясть одним-единственным вопросом? Если веревка тянет всё, то что тянет саму веревку?

– Если боги расскажут еще и это, они станут не нужны.

– Верно. Твоя правда. Послушайте эту богохульницу! – смеется Эмини искристым смехом. – Или, может, мне ниспошлют божественных быков, ведь такая работа непосильна и для сотни рабов – да что там сотни, даже множества на множестве! А мы возьмем и пленим огонь, или, может, воду, или то, что ночью отталкивает от берега море с тем, чтобы дать ему волю днем. Ты когда-нибудь думала о такой силе? Это ж всё равно что целую бурю упрятать в горшок!

– Так, наверное, могут рассуждать только безумные.

– Люди считают, что мир плоский, как лепешка, – а вдруг он округлый, как утроба? В самом деле, безумные разговоры. Это просто видение того, чему суждено когда-то сбыться.

– А вы не иначе как прорицательница?

– Магии третьего глаза? Третий глаз – сомнительное достоинство. Женщина обходится и двумя, а иногда и одним. Если посмотреть, то мы вскармливаем древо, пока оно не разрастется шире озера и не поднимется выше неба, если придать ему магии.

– Вы это про Фасиси?

– Нет. После всего, что случилось, уже нет. Теперь я это понимаю. Фасиси решил ничего не брать, поэтому и давать ему незачем.

– Уж как решите, – отворачивается Соголон. – Солнце между тем светит, и так же выпадают дожди. Никому и дела нет.

– Надо же. Трона лишают меня, а ей, видите ли, горько. Так кому нет дела?

– Мне. Мне нет дела, девушке из термитника. Само собой, свой город вы строите на деревьях, чтобы жить еще выше над остальными, которые внизу.

– Если б я действительно так думала, меня бы не изгнали.

– Вас изгнали за внебрачные связи и умысел посадить на трон бастарда.

– Ты действительно не понимаешь Аеси. Всё еще думаешь, что это связано с каким-то колдовством, ворующим память? Нет. У канцлера есть видение империи, мира, и это видение не имеет ничего общего с тем, что боги шепчут мне или тебе. Да посадите на трон хоть получеловека-полуосла, им всё равно. Можно подумать, это будет первый внебрачный сын на троне. Вот ты, Соголон, найденыш из термитника, достигла аж подножия трона империи Севера. Есть ли такое место, куда ты не сможешь проникнуть?