Марлон Джеймс – Лунная Ведьма, Король-Паук (страница 45)
– Потому что рядом нет больше никого, с кем я бы чувствовал себя блохой.
– Тебе на это мало жен?
– О жене тебе лучше расспросить моего отца. Он тот, кто у меня ее увел.
– А ты просто брюхатишь ее детьми.
– Не говори о вещах, о которых ты ничего не знаешь. Тебе не понравится, как я могу поступить с тобой.
Бормотать извинения для Соголон свыше сил, и она просто замолкает.
– Здесь никому нет дела до моего самомнения. Я всего лишь крестьянин, пролезший в какую-то щель, которую забыли заделать. Ты это ненавидишь, и это уже кое-что.
Губы Соголон разъезжаются в ухмылке.
– По крайней мере, я вижу на этих губах улыбку, – говорит Кеме.
– Я не смеюсь.
– Это тоже кое-что. Скоро тебя восстановят при дворе принцессы, и тогда она станет Сестрой Короля, вопящей и шикающей на тебя. А ты чтоб помалкивала.
– Помалкивать – это, что ли, и есть вся их воля?
Кеме касается ее плеча. Соголон подскакивает, и он так же быстро убирает руку.
– В тебе есть сила, Соголон.
– Помилуй боги, если ты снова назовешь меня «странной».
– Я не сказал «странная», я сказал «сила». Однажды ты в этом убедишься.
– Ты заделался пророком?
– Может быть. Назови меня глупцом, но передо мной всё время люди, изображающие эту самую силу, и я их вижу. Вижу и знаю, как оно выглядит, когда в ком-то ее нет.
– Мир таков, какой он есть, – говорит она.
Он кивает, и они оба недвижно смотрят на мелькнувшую вдалеке молнию.
Может, сюда никто и не смотрит, за всей этой суетой со смертью и похоронами Короля, и за всей этой охотой на ведьм. Или, может, никто не отмеряет точку, где ночь – это старуха, а день – всего лишь младенец; точку, где боги неба и боги подземного мира являют свою божественную благодать и кладут камень за камнем; глыбы, непомерно тяжелые даже для сотни рабов. Вот что говорит о дворце принца Ликуда старшая женщина, заглядывая однажды к Соголон подкинуть объедков, ну и вообще посмотреть, как там она. Она говорит о том, что боги и божественные мастера уже со дня на день заканчивают замок принца, ибо так уж заведено при создании каждого королевского жилья, и никто из ничтожных смертных никогда бы не смог сложить такие огромные камни в такие высоченные стены.
– Видно, сами боги благоволят нашему новому монарху, – добавляет она к сказанному, а Соголон недоумевает, за каким чертом она всё это рассказывает.
– Не пойму, за каким чертом ты всё это рассказываешь, – говорит она вслух, на что старшая поднимает руку, чтобы ее ударить.
– Опустишь на меня свою руку, и я обещаю: ты лишишься ее безвозвратно, – холодно говорит Соголон.
Старшая ошеломленно замирает:
– Что ты сказала?
– У тебя заложены уши или замедлен разум?
– Какая дерзость! Ты думаешь, я унизилась бы до того, чтобы приходить и давать тебе пищу, которой гнушаются даже собаки? Да тебе неслыханно повезло, что сама старшая женщина пришла сообщить тебе благую весть!
– О чем?
– О том, что ее высочество, которая скоро станет Сестрой его величества, решила простить тебя и явить свою милость. Я должна была сказать тебе, что ты возвращаешься в королевский дом, но, возможно, теперь мне следует передать наверх, что ты ничуть не изменилась; всё такая же строптивая ослушница.
– Поступай как знаешь.
– Вот как? Тебе всё равно?
– Мне будет всё едино, когда ты на обратном пути споткнешься, размозжишь о камень голову и истечешь кровью.
У старшей так отвисает челюсть, что она прикрывает себе рот рукой. Затем она издает смешок, хотя глаза затуманены растерянностью такой тревожной, что видны слезы. Она кусает себе ладонь, но наружу само собой прорывается мелкое хихиканье. Тогда она, дернувшись, закрывает рот, но остановиться уже не может. Так, давясь своими «хю-хю», она и убегает.
В утро дня коронации хозяева конюшни приходят за белыми лошадьми, дабы задрапировать их тканью, белой с золотом. Для коронации народу на конюшне больше, чем для похорон. Соголон предпочитает не путаться под ногами и наблюдает сверху, из своего закутка, а понаблюдать есть за чем. Вот, величаво покачиваясь, вплывают медленные грациозные громады с двумя горбами, правят которыми ездоки, похожие на кочевников, – Соголон таких прежде не видела. Эти громады выше деревьев, их гривы доходят до пола, а копыта представляют собой копны из волос. Колесницы, запряженные двумя, тремя и даже четырьмя лошадьми, в том числе одна из золота и две из слоновой кости. Повозка с музыкантами и еще одна с рогами длиннее самой повозки; они тоже из слоновой кости, и каждый из рогов поднимают и несут по два человека. Пять слонов; какой-то заезжий пророк, которого везет вол; затем воины из Джубы на носорогах, а еще из Долинго в массивной, скребущей потолок повозке-доме, который тянут могучие рабы.
Эскорты, гвардейцы, всадники, воители, служители – эти оставляют своих животин возле караульной, потому как людям двора здесь не место, но кое-кто всё равно спешивается в конюшне, а не у караульной. Мужчины и женщины, не удостоенные чести находиться в сиянии будущего монарха. У себя на верхотуре Соголон слышит их глухое ворчание, ропот и богохульство. Вон два одетых монахами двоюродных брата, ужас как недовольные своим изгнанием, но уже наметившие при дворе какую-то новую девственницу, которой не мешает засадить.
Брат дядиного кузена, что девять поколений назад пытался оттяпать трон у дома Акумов и теперь прозябает в вечной ссылке Пурпурного Города. Какой-то принц на колеснице, великолепный, потому что считает себя таковым, особенно теперь, когда ему светит титул, – должен же быть хоть какой-то ум у этого нового венценосца. Один кузен, который думает, что приглашение на коронацию означает восстановление монаршей благосклонности, и тут вдруг видит, что лошади отвозят его на конюшню, а не в тронный зал. Четверо мужчин и трое женщин, брюзжащие, что родне жены Кваша Кагара место возле трона, а не здесь, с полевыми мышами. Кузнец, зубоскалящий с конюхами, что даже не знает, зачем он здесь, но слышал, что первого правителя дома Акумов прозвали Король-Кузнец.
Около полудня раздается хлопание крыльев, а тело овевает порыв стылого ветра. Соголон гладит шею вороного коня, когда внутрь входит Аеси. Один. Ею враз овладевают два противоречивых желания – скрыться и твердо стоять на месте. Завидев Соголон, он останавливается, явно удивленный видеть ее здесь, в конюшне.
«Так вот до чего ты дошла?» – словно бы спрашивает он, хотя и не вслух.
– Мне подойдет, – кивает он.
Соголон отступает в сторону.
– Честная работа – богам угода, – говорит Аеси.
«Работа, да не моя», – так и чешется у нее на языке, но лучше промолчать.
– Ну-ка седло, девочка.
И эта работа не ее, но руки сами собой снимают с перегородки седло, и на глазах у Аеси она седлает лошадь.
Прежде чем сесть верхом, Аеси внезапно хватает Соголон за щеку и держит – не больно, но цепко. Она хватает его за руку и противится, но пальцы как железные. Он не сводит с нее пронизывающего взгляда, и она смотрит в ответ, думая, что бы еще такое ему сделать. Так же неожиданно Аеси запрыгивает на лошадь и исчезает за воротами прежде, чем до Соголон доходит, что он ее отпустил. Проходит еще какое-то время, прежде чем она перестает ощущать у себя на лице его хватку. Вскоре после этого у нее так начинает разламываться голова, что она валится на кучу сена, сжимая себе виски. Боль пульсирует во лбу так, будто какой-то демон силится вылезти оттуда наружу. Она подползает к ближайшему деревянному столбу и бьется о него лбом, пока не меркнет в голове.
На церемонию ее вряд ли пропустят, а значит, нечего тратить время на злость и переживания, но глупая надежда всё-таки теплится. Когда же становится ясно, что она действительно никому не нужна, Соголон принимается ожесточенно себе внушать, что не должна «ни перед кем пресмыкаться». Она повторяет это как заклинание, снова и снова, пока мысль не отвердевает в слова, а слова не наливаются яростью, такой, что она хватает чашу с водой и швыряет ее о стену. Грохот пугает лошадей, которые с тревожным ржанием начинают метаться; на шум прибегают двое мальчишек-конюхов. Выяснив, что к чему, они хмурятся на эту выжигу, которая здесь по королевскому указу, так что трогать ее нельзя, но затрещину отвесить очень хочется, за зазнайство: раз тебя здесь терпят, то хоть веди себя тихо.
Зато она умеет ездить верхом, понятно? Действительно, просто взять себе здесь любую лошадь и проложить расстояние между собой и Фасиси; если на то пошло, она никогда не стремилась сюда ехать и не горела желанием остаться. Даже принцесса твердила во всеуслышание, что она здесь не рабыня; но тогда, если она не может перемещаться по собственной воле и не является рабыней, то ее можно считать пленницей. Но девочка, ты ведь всю свою жизнь была привязана к чему-то или к кому-то, оковы были на тебе так долго, что кандалы, можно сказать, стали частью твоей шеи. «