Маркос Чикот – Убить Пифагора (страница 75)

— Эвандр, — сказал Пифагор, повернувшись к великому учителю, — на тебя возляжет наибольшая часть политического веса. Надеюсь, смогу помочь тебе в этой работе в течение нескольких лет.

— Да, учитель. — Эвандр смиренно склонил голову, догадываясь, что для него преждевременно брать на себя такую ответственность.

— Гиппокреонт будет поддерживать тебя и давать советы, особенно когда меня больше не будет среди вас.

Скромный Гиппокреонт кивнул. Он ненавидел политику, но прекрасно осознавал всю тяжесть их положения и ради братства готов был сделать все, что в его силах.

Пифагор на мгновение умолк, приводя в порядок мысли; в голову ему тут же пришло воспоминание о великих учителях, которых он потерял: Клеомениде, Дааруке, Оресте и Аристомахе.

Четверо из шести кандидатов умерли.

Последний, Аристомах, покончил жизнь самоубийством, когда Пифагор еще не успел пережить утрату Ореста. Смерть Аристомаха повлияла на него особенно тяжело. Он был для Пифагора беззащитным ребенком, математическим гением со слишком нежной душой. А еще — лучшим математиком, оставшимся в братстве. Он должен был возглавить научную часть дела.

Пифагор молчал, не догадываясь, что присутствующие ждут продолжения его речи. Самоубийство Аристомаха обнаружило страшные вещи. Человек, пославший ему свиток и подтолкнувший к самоубийству, обладал властью над разумом людей, и власть эта ужасала. Он уже доказал свои невероятные способности, заставив других членов братства убить Ореста, но природа Аристомаха, по мнению философа, была ближе к божественному, нежели к человеческому.

Другая проблема заключалась в том, что противник сделал открытие, поставившее его гораздо выше Пифагора. Теперь было ясно, что сам он по сравнению с убийцей был в математике всего лишь учеником.

Размышляя об открытии, Пифагор был уверен, что никогда не сможет оправиться. В письме к Аристомаху враг с той же сокрушительной простотой изложил нечто, низвергнувшее всю его картину мира. Он верил, что во Вселенной, в космосе, все подчиняется пропорции, с которой можно обращаться математическими инструментами, которые разрабатывали пифагорейцы. Враг уничтожил его веру в постижение тайн природы и овладение ими. Открыв иррациональные числа, он распахнул дверь в непостижимую бесконечность.

Философ полагал, что они добились успехов в овладении знаниями, а на самом деле оказались перед пропастью.

Пифагор по-прежнему молчал, взгляд его был потерян, лицо выражало недоумение. Присутствующие переглядывались, не зная, что делать. Наконец Акенон делано кашлянул, и философ будто бы проснулся. На его лице мелькнула тревога.

«Никто не должен знать, о чем я думаю», — решил он.

До поры до времени он будет держать открытие иррациональных чисел в тайне. Аристомах покончил с собой, чтобы уничтожить все доказательства их существования, включая их отпечаток в собственном сознании. Это была отчаянная попытка защитить братство, к которой его подтолкнуло коварное письмо врага. Пифагор не собирался накладывать на себя руки, но сейчас важно уберечь от этого братство. Расскажи он про открытие, все испытали бы тот же шок, что и он сам. Это могло означать распад братства.

Конечно, убийца может распространить это знание, когда пожелает, но все же оставался шанс, что его поймают раньше. С другой стороны, Пифагор понимал, что существование иррациональных чисел — реальность, от которой не спрячешься.

«Эти числа — факт. Рано или поздно их снова кто-нибудь обнаружит. Путь математического познания непременно приводит к иррациональным числам, к неуправляемой бесконечности. — Незаметно для себя Пифагор медленно покачал головой. — И ничего с этим не поделаешь».

У него не было ответа на вопрос, который он неустанно задавал себе целую неделю.

— Милон, — наконец продолжил он хриплым голосом, — ты тоже будешь в синклите. У тебя нет звания учителя, но ты один из наших самых верных и ценных братьев. Никто не стяжал такого почета среди кротонцев, ты один из самых уважаемых членов Совета Трехсот, тебе подчиняется армия.

— Я сделаю все, что в моих силах, учитель, — взволнованно ответил Милон.

Философ повернулся к жене.

— Феано, на тебя ляжет большая часть научной работы, а еще ты будешь политическим советником. Твое благоразумие и мудрость всегда были поводом для гордости.

— Муж мой, — ответила Феано своим тихим, мелодичным голосом, — я всегда к твоим услугам и к услугам нашего братства. Я с радостью стану членом синклита и надеюсь, что ты тоже будешь там в течение многих лет.

Слова Феано смягчили суровость на лице Пифагора.

— Акенон и Ариадна, — продолжал он, — не войдут в состав синклита, однако будут присутствовать на совещаниях, связанных с расследованием преступлений.

Акенон кивнул. Он думал о свитке, который получил Аристомах незадолго до самоубийства. Осмотрев его, он пришел к выводу, что тот пропитан каким-то составом, защищающим от огня. На вопрос, почему Аристомах пытался сжечь свиток, Пифагор ответил уклончиво. Он запретил Акенону взглянуть на его содержание, позволил лишь осмотреть с обратной стороны и только в его присутствии. Более того, Акенон знал, что Ариадне это письмо даже не показали. Должно быть, там содержалась одна из великих тайн.

Акенон поднял голову и посмотрел на Ариадну, сидевшую напротив. Они почти не разговаривали с тех пор, как он вернулся из дворца Главка, куда доставил Крисиппа. Это было почти неделю назад. Их взгляды пересеклись, и он расплылся в улыбке. Ариадна мгновение колебалась, но почти сразу отвела взгляд. У Акенона было такое чувство, словно она дала ему пощечину.

Ариадна сознавала, что в течение нескольких дней вела себя слишком холодно, но лучше уж так, чем рисковать тайной, которую она так усердно скрывала.

Несмотря на то что материн пергамент, посвященный беременности, она выучила наизусть, время от времени, запершись у себя в спальне, она разворачивала его и перечитывала вновь и вновь. Описанные в нем изменения и симптомы, которые она с некоторых пор обнаруживала в своем теле, ее завораживали. И она с восторгом и ужасом читала о том, что должно было произойти в будущем.

Ариадна машинально положила руку на живот. Она знала, что может покончить с беременностью с помощью особых трав, но нет: ей хотелось родить сына.

Встреча продолжалась. Обсуждались подробности будущего собрания в доме Милона. Ариадна не обращала внимания на собравшихся, как часто случалось в последнее время, полностью сосредоточившись на мыслях о беременности. Нужно выбрать время, чтобы обо всем рассказать отцу, но она уже довольно давно не могла улучить момента, чтобы остаться с ним наедине. К тому же в последние дни он казался таким подавленным, что ей не хотелось обременять его очередной заботой.

Ариадна украдкой посмотрела на Акенона. Она понимала, что беременность безнадежно оттолкнет их друг от друга. Ощущение, что внутри нее зреет жизнь, усиливало потребность защитить себя от всего мира. Размышляя об этом на холодную голову, она догадывалась, что стена, отделяющая ее от Акенона, нереальна: она состоит из неуверенности и страхов. Однако осознание того, что с ней происходит, не позволяло ей что-либо изменить. Будущее дитя делало эту стену еще толще, чем прежде.

Она надеялась, что Акенон вернется в Карфаген до того, как беременность станет заметна.

Глава 94

18 июля 510 года до н. э

С некоторых пор Главк старался следовать многим заповедям Пифагора, но ранних подъемов среди них, разумеется, не было. Вот почему он пришел в ярость, услышав в своем дворце шум, тогда как его усталое тело указывало, что едва рассвело.

Он вышел из спальни, даже не надев сандалий, готовый немедленно наказать виновника суеты и вернуться в постель. Стоя на галерее, он крикнул в сторону комнат, где жили доверенные слуги:

— Актис! Хилоном!

Он тщетно ждал их появления, и это раздражало его еще больше.

— Парфений! — воскликнул он, обращаясь к одному из своих секретарей.

К его удивлению, никто не явился. При этом с другой стороны дворца отчетливо доносилось множество взволнованных голосов.

«Странно, — подумал он, гневно оглядывая галерею. — Сегодня же велю выпороть этих бездельников».

Он прошел мимо алтаря Гестии и вышел в главный двор. Там остановился, уткнув руки в боки и недоуменно озираясь.

Десятки охранников, слуг и рабов толпились во дворе у входа. Начальник охраны громко приказал закрыть все двери. Кучка его людей, казалось, боролась с рабами, пытаясь удержать их взаперти.

«Они что, сбежать хотят?» — запыхтел от ярости Главк.

Он набрал в легкие воздуха и закричал изо всех сил:

— Что здесь происходит?

Все замерли. Ярость Главка часто предполагала смерть того, кто ее вызвал. К нему подошел начальник стражи и помедлил, прежде чем заговорить.

— Я приказал закрыть двери в качестве меры безопасности, господин. — Он сделал паузу, что выглядело странным в поведении человека, который вечно спешит. — Однако… — Он снова остановился.

— Что? — раздраженно взвизгнул Главк.

— Лучше взглянуть на это сверху, господин.

Главк поднял голову и увидел, что на крыше стоят несколько солдат. Они смотрели на улицу. Он испытал внезапный прилив страха. Кивнул и молча поднялся по лестнице позади начальника охраны. В оборонительных целях крыша дворца по периметру была обнесена заграждением. Поднявшись наверх, Главк ухватился за каменный парапет и выглянул наружу, чувствуя, как беспокойство нарастает.