Маркос Чикот – Убить Пифагора (страница 17)

Ему хотелось бы оказаться рядом с Акеноном, если бы тому пришлось с ними столкнуться.

Не ослабляя концентрации, он обратил свое обостренное внимание на главных учеников. Не нашел ничего особенного и встревожился. Он делал все возможное, чтобы его любимцы превосходили уровень обычного смертного. Он желал, чтобы они были великими учителями, пастырями заблудшего человечества, как и он сам. И ему это удалось, однако, как следствие, они обрели способность делать свой внутренний мир непроницаемым для него. Пифагор едва что-либо различал, проникая в глубины их взгляда и звучание голоса. Он надеялся, что необычайная проницательность, которую в эти моменты обретал его разум, преодолеет слои, которые обеспечивали ученикам знания и тренировки, но уверен не был. Им в самом деле нечего скрывать или он не видит подвоха? Он уже давно отпустил их на волю, чтобы дальше они развивались самостоятельно.

Возможно, кто-то из них достиг большего, чем он себе представлял.

Силы иссякли. Он больше не мог сосредотачиваться.

Пифагор устремил свои мысли к Ариадне и почувствовал сильнейший поток любви. На смену ему пришло чувство вины, хотя он не мог предотвратить того, что случилось с ней в отрочестве. Она сделалась угрюмой и нелюдимой, не общалась ни с кем, даже с матерью. Чтобы она не бросала учебу, он занимался с ней лично вопреки правилам, согласно которым женщин обучала Феано. В учебу Ариадна ринулась самоотверженно, словно это был единственный способ успокоить ее внутреннюю тоску. Он хотел бы сдержать эту избыточную прыть, но в конечном итоге уступил, завороженный невероятными успехами своей дочери. Тогда он грубо нарушил еще одно из непреложных правил: допускал юную Ариадну ко все более продвинутым уровням знания. Слишком поспешно. Ему пришло в голову, что в один прекрасный день она сможет его заменить. Но в Ариадне вновь назрели перемены. Успехи придавали ей уверенности в себе, она стала окончательно взрослой. Перестала жить исключительно в мире идей. Вскоре стало ясно, что она уже не так интересуется учебой. Мало того: в учении было много моральных норм, с которыми она не соглашалась. Ему пришлось смириться с тем, что она не будет преемницей, и уважать ее независимость. Теперь она работала на общину, и все-таки среди правил и ограничений чувствовала себя как в клетке и радовалась любым поручениям, связанным с выходом во внешний мир. Возможно, подсознательно она пыталась бежать от прошлого.

Сил становилось все меньше, мысленное зрение ослабевало.

Последний пункт назначения. По-прежнему пребывая в Храме Муз, Пифагор сместил свою концентрацию в сторону членов совета, выступавших против братства. Его утонченное восприятие показало ему враждебность и вспышки ненависти. Они были сильнее, чем он себе представлял.

Больше он сосредотачиваться не мог, разум вернулся в обычные границы сознания.

Пифагор открыл глаза. Священный огонь танцевал свой неповторимый танец. Он шагнул вперед и прислонился к постаменту Гестии, сгорбившись, задыхаясь. В последнее мгновение он увидел что-то еще. Все его восприятие поразила ужасающая вспышка предчувствия.

— Нет! Боги, нет! — воскликнул он.

Он видел грядущее. Видел грозную тень, которую отбросят события в том случае, если пойдут намеченным чередом. Перед ним на краткое мгновение предстали кровь и огонь.

Бесконечные, ужасающие страдания.

Глава 21

18 апреля 510 года до н. э

Килон был слишком возбужден, чтобы уснуть.

День отмщения приближался.

Он в тысячный раз вспомнил события, тридцать лет назад изменившие всю его жизнь. Молодой, богатый, он был одним из заметных гласных Совета Тысячи, руководящего Кротоном в то время. Он ехал в недавно открывшуюся пифагорейскую общину верхом на великолепном коне, в окружении родственников, друзей и рабов. Он хотел, чтобы все стали свидетелями его славы.

Пифагор прибыл в Кротон несколько месяцев назад с пустыми руками. Ему выделили землю, строительные материалы и рабочих для возведения поселения. Надо признать, что Пифагор произвел на них сильное впечатление. Не только из-за божественного облика — некоторые утверждали, что перед ними сам Аполлон, — но прежде всего из-за его необычных идей и умения их выражать. Своим сильным и искренним голосом философ излагал знания, которые поражали даже самых образованных слушателей. Если кто-то сомневался в его словах, учитель приводил такие мудрые и изысканные аргументы, что все только рты открывали. Он заставил их почувствовать, что прежде они вели пустую, никчемную жизнь, бессмысленную и полную страданий и вражды. Он указал новый путь, который сам он уже прошел, и пообещал быть их неустанным проводником. Этот путь способен преодолеть каждый в меру своих возможностей.

У входа в общину юный Килон спешился. В ту пору лишь камни указывали место, где в будущем воздвигнут колонны, обозначающие портик. В знак уважения он прошел между ними пешком и приблизился к учителю, который ожидал его с группой новообращенных.

«Скоро я стану одним из вас. Лучшим из вас», — подумал Килон, надменно поглядывая на учеников.

Быть принятым в общину стало особенной честью. Такова была мода; возможно, мимолетная, однако Килону не терпелось ей соответствовать.

Пифагор приветственно кивнул. Килон подождал, пока с ним поравняется его свита: никто не должен был упустить ни единой подробности. Кроме того, это давало время всей общине осознать его избранность, признание Пифагором его многочисленных заслуг. Иначе и быть не могло. Его прошлые наставники не скупились на похвалы. Твои способности необыкновенны, Килон. Ты выдающийся, Килон. Ты проницателен, остроумен, хитер, тебе нет равных. А теперь сам Пифагор похвалит его публично, перед сотнями кротонцев.

Наступила тишина. Порыв ветра пробежал по общине, колыхнув темно-фиолетовый с золотыми застежками плащ Килона. Это драгоценное одеяние доставил в то утро финикийский корабль, идущий из Тира. В этом плаще он еще больше выделялся среди присутствующих.

— Пойдем со мной. — Пифагор поманил его за собой, но Килон его остановил.

— Нет, — ответ прозвучал более резко, чем он ожидал, пришлось смягчить тон. — Если ты не возражаешь, учитель, я бы предпочел, чтобы ты дал свой ответ прямо здесь, перед моими дорогими согражданами. — Он раскинул руки и повернулся налево и направо, словно охватывая всех собравшихся. Он был великолепным оратором и в своих публичных выступлениях привык льстить аудитории.

— Тем не менее, — невозмутимо ответил Пифагор, — нам лучше поговорить наедине.

Килон удивился. Что задумал Пифагор? В конце концов, этот модный учитель был всего лишь чужеземцем, который жил на щедрые подаяния Килона и его людей, а теперь осмеливался перечить ему перед всеми! Заметив, что атмосфера сгущается, он вперил взгляд в учителя.

Пифагор не дрогнул. Его лицо оставалось невозмутимым и в то же время излучало достоинство и силу. Глаза были чуть более темного оттенка, чем длинные золотистые волосы. Он был очень высок, ходил босиком, облаченный в простую льняную тунику. Все это дополняло образ строгости и простоты, в котором Килон внезапно уловил фальшь.

Они молча стояли друг перед другом. Напряжение нарастало. Ученики Пифагора и свита могучего Килона беспокойно переминались с ноги на ногу. Каждая группа толпилась позади своего предводителя, как две армии перед боем.

— Мы будем говорить здесь, — заключил Килон. — Дай мне свой ответ, учитель Пифагор.

Какую цель преследовал Пифагор, валяя дурака и желая увлечь его за собой? Шантажировать? Получить больше, чем давал ему щедрый Кротон? Сейчас он покажет ему, что гласный Килон в обиду себя не даст.

Он стоял неподвижно, дожидаясь, пока учитель уступит.

— Хорошо, — согласился наконец Пифагор. Он втянул носом воздух, наполнил легкие и продолжил: — По итогам испытаний ты не можешь быть моим учеником, несмотря на твои неоспоримые заслуги.

Две внимавших им толпы одновременно задержали дыхание. Все взгляды были устремлены на Килона. Лицо его налилось кровью. Он попытался заговорить, но не находил слов и лишь неразборчиво что-то мычал. Когда шок миновал, у него появилось желание выхватить меч и пронзить самозванца, который осмелился отказать ему при всех. Он с трудом взял себя в руки. Прищурился, глаза его стали узкими, как две прорези, сквозь которые сочилась бесконечная ненависть.

— Ты пожалеешь об этом, — хрипло пробормотал он. — Клянусь.

С тех пор прошло тридцать лет, но каждый день Килон раскаивался в том, что не убил Пифагора на месте. Его ненависть не переставала расти прямо пропорционально признанию и власти Пифагора.

«Из-за тебя я теперь всего лишь второсортный правитель», — подумал Килон, лежа на кровати, и горло его наполнилось желчью.

Через несколько лет после публичного унижения Пифагор убедил Совет Тысячи учредить Совет Трехсот. Его членами будут члены Тысячи, которые были приняты и обучены Пифагором. Просто невероятно: большинство гласных Совета Тысячи, которые не вошли в Совет Трехсот, преспокойно это проглотили, несмотря на активную кампанию против нововведений, организованную Килоном.

Неужто эти люди настолько глупы, недостойны и жалки, чтобы стать простыми марионетками, слугами самозванца? С тех пор Совет Тысячи включал в себя Совет Трехсот, который правил Кротоном в соответствии с учением своего проклятого мессии, и остальных семисот, которые являлись в Совет, чтобы быть свидетелями этого исторического беспредела.