Маркос Чикот – Убить Пифагора (страница 14)

Центром собрания был Пифагор. От Акенона не укрылось благоговение, с которым обращался к нему каждый из великих учителей, разделявших с ним ужин.

«Один из них может оказаться убийцей», — напомнил себе Акенон.

Он осторожно наблюдал за собравшимися. Они ужинали за прямоугольным столом, во главе которого восседал Пифагор. Напротив Акенона сидел Аристомах, невысокий смуглый мужчина лет пятидесяти. На голове его сохранилась лишь прядь сероватых вьющихся волос. Половину времени Аристомах глазел на Пифагора, как ребенок, восхищающийся своим отцом, а другую половину неподвижно сидел, прикрыв глаза, и молча шевелил губами, беседуя сам с собой или молясь. В какой-то момент, полностью сосредоточившись на внутреннем мире, он выронил хлеб и коротко вздохнул. Его непроницаемое лицо оживилось. Он быстро взял себя в руки, поднял хлеб и снова закрыл глаза. Акенон обратил внимание на его внутреннее напряжение.

Рядом с Аристомахом сидел Эвандр. Он был примерно одних лет с Акеноном. Открытая улыбка, полные жизни глаза того же оттенка, что и густые каштановые волосы. «Похоже, они занимаются чем-то большим, чем просто размышлениями», — подумал Акенон, глядя на его широченные плечи. Поддержание тонуса тела — сосуда души — заповедь учения, которую Эвандр выполнял с явным удовольствием. Почти ежедневно он проводил два-три часа, тренируясь на площадках гимнасия в беге, прыжках и даже борьбе, которую Пифагор допускал с определенными ограничениями.

Даарук завершал ряд учителей, сидевших напротив Акенона. Египтянина приятно удивил тот факт, что Пифагор включил в свой доверенный круг чужеземца. Греки, как правило, нетерпимы к чужакам. Хотя никто не упомянул о причине появления Акенона, в воздухе чувствовалось некоторое напряжение.

— Передай миску с оливками, — попросил Даарук у Акенона.

Акенон взял миску и протянул ее через стол. Даарук взял маслины и поблагодарил, глядя ему в лицо чуть дольше обычного. В этот момент Акенон почувствовал, что глаза Даарука, такие же черные, как и волосы, передают ему какое-то послание. На смуглом лице виднелась вежливая улыбка, обнажавшая зубы, которые белели меж полными неподвижными губами, но Акенону показалось, что внутри себя он слышит голос: «Я знаю, зачем ты здесь. Надеюсь, смогу тебе помочь». Он отвел взгляд и некоторое время размышлял, не был ли этот голос всего лишь плодом его воображения.

Следующие несколько раз, когда он смотрел на Даарука, опыт не повторялся. Тот был занят общением с товарищами. Единственное, что отметил Акенон, — мимолетная надменная улыбка, обращенная к сидевшему перед ним человеку: Оресту.

С тех пор как Пифагор их познакомил, Орест обращался с Акеноном приветливее остальных. Все ученики были довольно сдержанны, и не так-то просто было разгадать, что таится за их вежливостью; тем не менее Орест вел себя более открыто и дружелюбно. Сидя в отдалении, он подливал Акенону воду и протягивал то одно, то другое блюдо с едой. Когда он обращался к Акенону, в его взгляде мелькал потаенный отблеск… можно было бы сказать, умоляющий. Все знали, для чего Пифагор пригласил сыщика, хотя и не говорили об этом, и Орест, казалось, изо всех сил стремился показать, что он невиновен. На самом деле подобное поведение часто указывало на вину, и Акенон в бытность свою стражем порядка непременно это учитывал.

И все же он сомневался, что Орест убийца.

Он привык к тому, что невиновные при общении с властями проявляют все признаки преступников. Причиной было вечное чувство вины, присущее людям с низкой самооценкой. Одного простого взгляда хватало, чтобы они краснели и начинали лепетать, доказывая свою непричастность. Подобная слабость характера не раз приводила невиновных к казни.

«Впрочем, нельзя забывать, что и слабохарактерные люди совершают преступления», — сказал себе Акенон, наблюдая за Орестом.

Следовало избегать поспешных суждений, особенно среди подобных знатоков человеческой природы. Он нахмурился. Ему было неловко, привычная уверенность покинула его. Он догадывался, что все его чувства могут оказаться плодом чужого воздействия, а он и не заметит, что им манипулируют.

Последним из учителей, сидевших справа от Акенона, был Гиппокреонт. После Пифагора он более других соответствовал представлениям Акенона о почтенном мудреце. Почти такой же худой, как Аристомах, с редкими белыми волосами, в которых лишь кое-где попадались серебристые пряди. Акенон не заметил, чтобы на протяжении всего ужина тот хотя бы раз улыбнулся или сказал кому-то чуть больше двух-трех слов. Когда говорил кто-то другой, Гиппокреонт внимательно слушал, а потом медленно кивал, словно обдумывая сказанное.

Вечер в обществе великих учителей прошел без каких-либо происшествий.

В женской обеденной зале юная Елена Сиракузская прочитала вслух отрывок из сочинения врача Эврифона. Затем Феано встала, привлекая внимание всех учениц. После ужина было принято, что одна из младших читает книгу, а затем кто-то из учителей ее комментирует. Феано слушали с особенным вниманием, потому что ее комментарий неизменно превращался в настоящий урок. Сейчас это впечатление было особенно справедливо, потому что недавно Феано и Дамо выиграли у врача Эврифона публичные дебаты о развитии плода. Все женщины в общине гордились ими.

Ариадна, сидевшая в двух метрах, наблюдала за Феано с задумчивой улыбкой. Как красиво стареет мать, как она изящна и изысканна, притом что ее единственным украшением служит белая лента, повязанная в виде диадемы на светло-каштановые волосы, похожие на ее собственные. Она очень любила мать, но, как это ни печально, со временем они отдалялись друг от друга. Когда это с ней случилось… мать снова и снова пыталась с ней сблизиться, но она раз за разом ее отталкивала, потому что ничего другого ей не оставалось. Мать не понимала, что на самом деле Ариадну очень утешает ее присутствие и попытки сблизиться, даже если она не впускает ее в свой запутанный внутренний мир. В конце концов, мать пришла к выводу, что Ариадна вместе с отцом полностью замкнулась в мире идей и отдалилась окончательно. Ариадна скучала по ней всей душой и чувствовала себя одинокой как никогда.

Сейчас Феано излагала свою идею параллелизма между человеческим телом и вселенной. Ариадна с нежностью наблюдала, как младшие ученицы, не слышавшие ее прежде, замерли, открыв рот. Она завидовала их простодушию. Наверное, когда-то сама была такой, но это было очень давно. Теперь она постоянно пряталась за щитом цинизма. Ироничный взгляд держал людей на безопасном расстоянии. С другой стороны, иногда полезно поставить на место кого-то слишком заносчивого и уверенного в себе. Ее улыбка стала шире, и она приложил руку к лицу, чтобы ее скрыть. Как остроумно послала она Акенона справить нужду посреди леса, чтобы сбить с него спесь.

Она отключилась от происходящего в зале и живо вспомнила сцены предыдущего дня.

В ее глазах вспыхнул озорной блеск.

За ужином Пифагор ни словом не обмолвился об убийстве, словно Акенон был гостем, не имеющим никакого отношения к расследованию. Вместо этого он принялся объяснять ему основные принципы своего учения, на которых основывалось их братство.

— Каждый из нас наделен божественной, вечной, бессмертной душой. — Казалось, его слова обретают форму, повисая в тишине небольшого зала. — Душа заключена в теле, замкнута в смертной оболочке, — сказал он, указывая на себя. — Но души перевоплощаются, когда плоть умирает. В зависимости от нашего поведения в жизни душа становится высшим существом, приблизившись к божественному, или спускается на уровень других живых существ.

Акенон больше не обращал внимания на учеников Пифагора, целиком поглощенный словами учителя. В Египте существовало убеждение, что после смерти человека часть его жизненной силы продолжает жить в царстве мертвых. Для этого необходимо сохранять тело нетленным, поэтому умерших часто бальзамировали. В Карфагене же могилу считали вечной и единственной обителью усопших. Кроме того, умерших частенько кремировали, потому что не верили в загробную жизнь. Акенон давно утратил всякую религиозную веру, сохраняя лишь благоразумное уважение к неведомому. Однако рассказ Пифагора его заворожил.

— Ты хочешь сказать, что преступник может перевоплотиться в животное?

— Конечно, — подтвердил учитель с полной уверенностью. — Душа может перейти в любое живое существо, от растения до человека. А среди людей может выбрать бездарных, а может тех, кого от божественного отделяет лишь тонкая завеса. Как-то раз я узнал в собачьем лае голос умершего друга.

Краем глаза Акенон заметил, как Эвандр молча кивнул, словно сам был тому свидетелем. Пифагор продолжал. Его речь звучала столь же серьезно, сколь и утешительно.

— Некогда наши души были свободны, но совершили тяжкий проступок. Из-за ошибок в прошлом они вынуждены пройти через ряд жизней, пока вновь не будут готовы присоединиться к божественной сущности. В общине мы очищаем тело и разум, чтобы в следующий раз воплотиться на более высоком уровне колеса воплощений. Когда вы дисциплинированны и стремитесь к знаниям, путь к божественному проходит быстрее, к тому же можно обрести способности, которые выходят за рамки того, что обычно считается посильным для человека.