Маркос Чикот – Убить Пифагора (страница 110)

Пифагор нахмурился, опасаясь, что произошла новая бойня.

— Полидамант действовал разумно и арестовал только Килона, — продолжал врач. — А еще приказал освободить Трехсот. Тем не менее Совет Трехсот не восстановил свои полномочия. Когда Полидамант ушел, гласные посовещались и решили, что не желают, чтобы над ними кто-то стоял.

— А как отреагировали Триста?

— Они обратились к Полидаманту. Но поскольку Полидамант не принадлежит к нашему братству, он обещал им физическую безопасность, но добавил, что не намерен вмешиваться в политические вопросы. Теперь Кротоном правит Совет Семисот.

Пифагор задумался.

— Мудрое решение, — к удивлению Тирсена, сказал он. — Иначе в ближайшее время дело закончилось бы очередной трагедией. — Он помолчал. — Килон всегда мечтал уничтожить Совет Трехсот. Кто бы мог подумать, что день его самого большого триумфа станет также и днем его самого большого поражения. Что с ним случилось?

— На другой день после ареста его судили и повесили. Затем прибили тело к деревянному столбу и поставили рядом с северными воротами, у всех на виду. К исходу второго дня животные и насекомые оставили от него одни кости.

Мысленно Пифагор созерцал образ своего политического врага, прибитого у ворот Кротона.

«Этой казнью Кротон искупил грехи», — с горечью подумал он. Более половины Семисот были сторонниками Килона и разделяли ответственность за большинство преступлений; однако, вместо того чтобы платить по счетам, они очистили свои имена и совесть смертью Главаря.

Тирсен посмотрел на изможденное лицо учителя.

— Достаточно на сегодня, Пифагор. — Лекарь приложил руку ко лбу учителя. Кожа была потной, но лихорадка спала. — Тебе нужно отдохнуть. Завтра продолжим разговор.

Философ кивнул, не в силах ответить.

Когда Тирсен вышел, Пифагор задумался о политическом будущем братства. Разгром, который они пережили в Кротоне, политическом сердце пифагорейства, наверняка воодушевил политических конкурентов в других городах. Его братство по-прежнему контролировало десяток правительств, но в отдельных местах равновесие было шатким.

«А в городах, где ситуация стабильна, все может быстро измениться», — сказал он себе, вспоминая горький урок, полученный в Кротоне.

Он наполнил легкие горячим воздухом каморки и медленно выдохнул. Он не сомневался, что в ближайшие месяцы пройдет волна недовольства правительством по всей Великой Греции. Оппозиционные группы, а заодно и простые люди сделают попытку повторить события, потрясшие Кротон. Они с надеждой взирают на народное восстание в Сибарисе, на свержение царя Тарквиния в Риме, на падение тирана Гиппия в Афинах.

«Кротон, Сибарис, Рим, Афины…» Наступали времена перемен, им предстояло двигаться по течению или рисковать множеством жизней, цепляясь за власть.

«Главное — избежать новых смертей», — подумал Пифагор и чуть заметно кивнул. Даже лежа в кровати он будет руководить выходом пифагорейцев из правительств там, где оппозиция грозит насилием.

Лицо философа сохраняло мрачное выражение: он принимал одно из самых трудных решений в своей жизни. С глубокой печалью он сознавал, что придется похоронить мечту о создании сообщества народов. Принципы гармонии, развития и справедливости, скорее всего, никогда уже не будут определять их судьбы.

Спустя неделю пребывания в Метапонте Пифагора появилась неожиданная весть.

Был вечер, уже почти стемнело. Жара в комнате начинала спадать. Философ размышлял, рассеянно глядя в потолок, как вдруг дверь открылась и вошел Тирсен. В руках он держал запечатанный свиток.

— Тебе письмо, — серьезно сказал лекарь. Секунду он колебался, затем подошел к кровати: — Послание от Совета Кротона.

Пифагор молча протянул руку и взял свиток. Тирсен вышел, затворив за собой дверь. Оставшись в одиночестве, Пифагор осмотрел свиток, и по спине у него прошел озноб. Ему вспомнился пергамент, который Аристомах получил перед самоубийством. Он сломал печать и быстро осмотрел послание с обеих сторон. На нем не было перевернутого пентакля, только печать кротонского Совета.

«Совета, чьи руки в крови невинных», — подумал он с неприязнью.

Он погрузился в чтение, страшась плохих новостей для общины Кротона. Однако обнаружил, что Семьсот, похоже, вполне удовлетворены своим приходом к власти. Они не только не собирались вредить общине, но и приглашали его вернуться в Кротон. При условии, что он не будет заниматься политикой.

Пифагор опустил свиток на грудь и положил голову на подушку.

«Я не вернусь», — сказал он себе.

По крайней мере, не в качестве руководителя общины. Он был не только возмущен поведением политиков, но и недоволен военными и народом: так или иначе, никто из них не выступил против преступников, вершивших несправедливость и бесчинства. К тому же он тяжело ранен, измучен событиями последних месяцев и раздавлен гибелью друзей.

«Шестьсот учеников общины Кротона заслуживают кого-то, кто поведет их за собой мужественно и решительно», — сказал он себе.

Убрал пергамент с груди и положил на пол рядом с кроватью.

«Пусть Тирсен напишет от меня послание Феано», — решил он.

Он попросит жену не ехать сюда, а остаться в Кротоне и взять на себя руководство общиной.

«Я должен сосредоточиться на других делах», — решительно подумал он.

Пифагорейским учителям предстояло уйти из политики по всей Великой Греции. Это займет месяцы, если не годы. С другой стороны, надо будет обнародовать существование иррациональных чисел. Даарук использовал свое открытие, чтобы заставить Аристомаха покончить с собой, но не сделал его публичным. Вероятно, он собирался раскрыть его позже наиболее разрушительным для братства способом.

«Где же сейчас Даарук?» — спросил себя Пифагор.

Он слышал лишь о том, как Даарук бежал из Совета, а за ним погналась Ариадна. При мысли о дочери он опечалился. Он до сих пор ничего о ней не знал. Возможно, она жива и здорова, вернулась в общину Кротона, и в любой момент Тирсен явится к нему с новостями.

Десять дней назад Даарук бесследно исчез и сейчас мог появиться где угодно. Возможно, он возобновил свои атаки на братство и рассылает письма общинам, рассказывая об иррациональных числах.

Пифагор покачал головой: «Неважно, кто их открыл, Даарук или кто-то другой, рано или поздно бездна станет видимой».

Даарук опередил время, обнаружив существование явления, о котором никто не догадывался. Благодаря его открытию Пифагор понимал, что его математические исследования, вся его теория устройства мироздания натолкнулись на камень — точнее, гору — иррациональных чисел.

«Мы должны их принять, — думал он, — но очень осторожно, так, чтобы они не уничтожили все, чего мы достигли за это время».

Пифагор вовсе не желал похоронить величайшее открытие. Для начала он собирался посвятить в эти числа небольшой кружок великих учителей. Вместе они решат, как распространить новые знания среди пифагорейцев наименее травмирующим образом.

Он посмотрел в единственное окошко своей каморки. Ставни были открыты, но с кровати он видел только небо. Сероватая облачная дымка закрывала звезды, и ночь опустилась преждевременно.

Он снова погрузился в раздумья.

Была еще одна проблема, которая серьезно осложняла будущее.

Утрата политической поддержки, отсутствие притока новых учеников и дезертирство старых неизбежно подорвут экономическую стабильность братства.

Он вспомнил о золоте, которое Главк передал Дааруку. Получи они хотя бы часть этого золота, братство бы справилось со всеми трудностями.

Неожиданно дверь распахнулась, и Пифагор вздрогнул. Он повернул голову, чтобы посмотреть, кто вошел.

Его лицо озарилось изумленной улыбкой.

Глава 139

8 августа 510 года до н. э

— Отец!

Ариадна кинулась к Пифагору, упала на колени перед кроватью и уткнулась лицом в его грудь.

— Ариадна, — прошептал Пифагор, гладя волосы дочери. Крепко обнял ее и тихо заплакал. Не поднимая головы, Ариадна тоже всхлипывала.

Акенон стоял в дверях, наблюдая трогательную встречу отца и дочери. Лекарь Тирсен сообщил, что рана Пифагора заживает, но Акенон боялся, что это всего лишь милосердная ложь, чтобы успокоить Ариадну.

«Слава богам», — подумал он, наблюдая за сценой. Философ был худ и бледен, но не походил на умирающего, которого он ожидал увидеть.

Накладка на бедре Пифагора — удивительное изобретение. Несколько деревянных реек, перевязанных полосками ткани, проходили от колена до середины туловища, не позволяя ноге сгибаться. Льняная повязка скрывала рану. Акенон незаметно втянул носом воздух. Сладковатого запаха, свойственного гниению плоти, не чувствовалось. Учитывая, что прошло уже десять дней с тех пор, как философа ранили, это был очень хороший знак.

Ариадна подняла голову и улыбнулась, смущенная тем, что заплакала, как девочка. Она сжала руки отца, и некоторое время они молча смотрели друг на друга. Потом Пифагор повернулся к Акенону.

— Друг мой, как я рад тебя видеть.

Акенон улыбнулся, шагнул вперед и пожал его правую руку. Ариадна все еще держалась за левую.

— Полагаю, это работа Даарука. — Пифагор указал на лицо Акенона. С правой скулы до сих пор не сошел синяк, нос искривился, а на шее виднелась неровная коричневая полоска.

Акенон кивнул:

— Даарук и Борей поймали меня и собирались убить, но благодаря Ариадне нам больше не следует бояться ни одного, ни другого.